Арт-политика

Антисемитская карикатура, Франция. Источник: фотоархив Яд-ва Шем

Антисемитизм братьев Манн

Следует проявлять большую осторожность, пользуясь определениями «антисемит», «антисемитизм», особенно применительно к плодам художественного творчества, к «артефактам». А ведь в нашей еврейской русскоязычной среде часто и без долгих размышлений причисляют к юдофобам Пушкина и Тургенева, Чехова и Блока, Белого и Булгакова, цитируя при этом стихи и прозу, дневники, письма и даже переложения частных разговоров.

В последние дни мне довелось соприкоснуться (в очередной раз) с вечной и вечно юной темой: антисемитизм Томаса Манна, а также брата его Генриха. Теме этой посвящена статья* проживающего в Германии историка и публициста Евгения Берковича. Беркович сосредоточивается на сотрудничестве братьев Манн в 90-е годы позапрошлого столетия в журнале «Двадцатый век» (Г. Манн был даже его редактором), стоявшем на консервативно-националистических, «народнических» («фелькиш») позициях. Соответственно, во многих материалах журнала, в том числе и принадлежавших перу Томаса или Генриха Манна, еврейский вопрос трактовался неприятным для евреев образом. Е. Беркович приводит примеры и цитаты такого рода, а в конечном итоге приходит к следующему выводу. Г. Манн, который в ту пору позволял себе в своей публицистике резкие антисемитские суждения, очень скоро, перейдя на левые позиции, «исправился» и стал отзываться о евреях с симпатией. Младший же его брат, выступавший в «Двадцатом веке» гораздо более сдержанно, на протяжении всей своей жизни и творчества сохранял к евреям амбивалентное отношение, что нашло отражение в образах Нафты («Волшебная гора») и Хаима Брейзахера («Доктор Фаустус»). И это – несмотря на его вполне заслуженную репутацию гуманиста и противника нацизма.

В закономерности этой диалектики Беркович не вдается – и правильно делает: очень трудно читать в умах и сердцах других людей, тем более больших художников. Но можно тут высказать и более общее суждение: следует проявлять большую осторожность, пользуясь определениями «антисемит», «антисемитизм», особенно применительно к плодам художественного творчества, к «артефактам». А ведь в нашей еврейской русскоязычной среде часто и без долгих размышлений причисляют к юдофобам Пушкина и Тургенева, Чехова и Блока, Белого и Булгакова, цитируя при этом стихи и прозу, дневники, письма и даже переложения частных разговоров.

Тема антисемитизма, подлинного и мнимого, необъятна и неподъемна. Здесь я хочу лишь привести несколько примеров, говорящих о том, насколько сложными бывают отражения еврейства, еврейской проблематики в литературных зеркалах. Возьмем, для примера, фигуру, сопоставимую с братьями Манн по значимости в современном культурном сознании – Хорхе Борхеса. Для знаменитого аргентинца контрастность, даже «чуждость» еврейского начала в духовно-эстетическом плане, разность потенциалов между еврейством и остальным миром были фактом – и фактом стимулирующим.

В рассказе «Гуаякиль» разворачивается интеллектуальный поединок между протагонистом, историком-аргентинцем, и евреем-экспатриантом профессором Циммерманом – за право впервые опубликовать редкие письма Боливара. Верх в поединке одерживает пришелец – он побивает «местного» оружием концентрированной и неукротимой воли, которая предстает тут и родовым свойством еврея, и плодом его философской выучки в школе Шопенгауэра.

Герой другого рассказа, «Недостойный», пожилой еврей, излагает эпизод из времен своей юности, явно порочащего свойства. Его, застенчивого, закомплексованного подростка, вдруг приблизил к себе местный «авторитет» Феррари – высокая честь для изгоя. Феррари привлекает рассказчика к плану ограбления фабрики. Тот соглашается, но после «дела» сдает своего кумира полиции. Причины этого поступка до конца не прояснены. Напрашивающееся объяснение: герой восстал против «позора покровительства», которым обернулась дружба Феррари. Менее банальный мотив: паренек счел себя недостойным (смотри название рассказа) этой дружбы и решил актом предательства восстановить нарушенное «естественное положение вещей».

В любом случае с образом еврея здесь, как и в других произведениях Борхеса, связано представление о сложной и «превращенной» моральной диалектике, об извилистой, проницаемой границе между добром и злом.

В рассказе «Deutches Requiem» еврейская тема вводится «отраженно», через рефлексию радикально-безличного врага еврейства – немецкого офицера Отто Дитриха цур Линде, который истово верит в то, что нацизм принес человечеству избавление от оков христианской цивилизации и возвращение к радостно-трагическому языческому мировосприятию. В духе учения Ницше он представляет еврейство источником «упадочнической» христианской веры и морали. Важно отметить, что сам цур Линде, доводящий до смерти во вверенном ему концлагере замечательного поэта Давида Иерусалема, становится в рассказе объектом виртуозно тонкой самодискредитации.

Интересно проследить за функциями еврейских образов в произведениях великого американского романиста Уильяма Фолкнера. Тут все не столь изощренно, как у Борхеса, зато ближе к житейским и психологическим реалиям. В ранних произведениях этого «почвенника», создавшего сагу о графстве Йокнапатофа, штат Миссисипи, возникают проходные персонажи-евреи, обрисованные не слишком доброжелательно («Москиты», «Святилище»).

Однако в самом его знаменитом романе «Шум и ярость», отмеченном печатью гениальности, еврейская тема звучит хоть тоже под сурдинку, но совсем в другой тональности. Отпрыск старинного, но обедневшего плантаторского рода Джейсон Компсон-младший – одни из самых отталкивающих образов во все многолюдном фолкнеровским мире. Это скаредный мизантроп, обманщик и психологический садист. И вот в уста этого персонажа Фолкнер знаменательным образом вкладывает юдофобскую тираду, содержащую весь риторический набор корректного американского антисемитизма: «А для чего вся эта чертова музыка? Чтоб кучка нью-йоркских евреев – я не про лиц иудейского вероисповедания как таковых, я евреев знавал и примерных граждан. Вы сами, возможно, из них, — говорю… Я ничего не имею против евреев персонально, — говорю. – Я про породу ихнюю. Они ведь не производят ничего – вы согласны со мной? Едут в новые места вслед за первыми поселенцами и продают им одежду».

Автор использует антисемитский дискурс своеобразно – для дополнительного развенчания и без того несимпатичного персонажа.

Но самый для меня интересный извод еврейской темы  у Фолкнера – один из фрагментов его позднего романа «Особняк». В 30-е годы в замкнутый мир Йокнапатофы проникают «посторонние» темы и мотивы: фашизм, коммунизм, Европа, Россия, Испания. Юная Линда Сноупс, уроженка Джефферсона, уезжает учиться в Нью-Йорк, и там встречает Бартона Коля – еврея, левого, скульптора-авангардиста. Именно этот эпизодический, но очень значимый персонаж, воплощает в романе альтернативу йокнапатофскому образу жизни: с господством слепых и темных страстей, с грузом первородного греха – порабощения одной расы другой, передающимся из поколения в поколение.

Коль в 1936 году отправляется в Испанию – драться против франкистов, а перед отъездом они с Линдой решают пожениться. Друзья Линды Стивенс и Рэтлиф приезжают из Джефферсона на свадьбу. Провинциал Рэтлиф смотрит изумленными глазами на быт американской богемы, населяющей Гринич- Виллидж, он предубежден против чужака-еврея, «умыкнувшего» красавицу Линду. И вот какое впечатление производит на него Бартон Коль: «Он был не такой уж крупный, только выглядел крупным, как хороший футболист. Нет, как боксер… Вид у него был такой, что он мог бы тебя побить, а может быть, и ты побил бы его, но только ты бить его не станешь, и он мог бы убить тебя, или ты его мог бы убить, но только ты и убивать его не станешь. Одно было видно, что он ни на какие сделки не пойдет, так он смотрел на тебя своими светлыми, как у Хэба Хэмптона, глазами, только у него взгляд был не жесткий, он просто видел тебя всего насквозь…».

А через несколько месяцев Стивенс рассказывает Рэтлифу: «Бартон Коль погиб. Его самолет – он летал на старом пассажирском самолете, вооруженном пулеметами 1918 года, с самодельными бомболюками, откуда летчики-самоучки бросали самодельные бомбы, — вот как им приходилось сражаться с гитлеровской «Люфтваффе», — этот самолет был сбит и сгорел…». Так у Фолкнера преображается миф о традиционном отлынивании евреев от военной службы…

Напоследок вернмся к главному объекту штудий Е. Берковича, Томасу Манну. Приписывать этому писателю антисемитизм, пусть латентный, сколь угодно сублимированный – на мой взгляд, большая натяжка. Лео Нафта, одно из главных действующих (или рассуждающих) лиц «Волшебной горы» — фигура действительно малопривлекательная. Маленький, «впечатляюще некрасивый» и болезненный еврей, принявший католичество и проповедующий странную смесь леворадикальных и реакционных воззрений, ведет в романе борьбу за душу «простака» Ганса Касторпа, искателя последних истин и смыслов, искушает его своей парадоксальной, «динамитной» диалектикой.

Еще более показательна фигура Хаима Брейзахера из «Доктора Фаустуса», историка и мыслителя, сладострастно вещающего о конце «эры милосердия», о приближении царства террора и варварства. У Брейзахера, кстати, был реальный прототип – востоковед и теолог Оскар Гольдберг, снискавший известность книгой «Действительность евреев», в которой он толковал древнюю еврейскую историю в радикально националистическом духе. И, верно, Томасу Манну было очень не по душе то злорадство, с которым многие интеллектуалы, в том числе семиты, приносили ценности морали и гуманизма в жертву разгульным духам времени.

Но писатель обвиняет своих непривлекательных еврейских персонажей прежде всего в измене своей природе, собственному духовному наследию, гуманистическому и рациональному. Воззрения Нафты или Брейзахера – причудливо-негативные (но по-своему культурно значимые) плоды интеграции еврейского духа в смятенную, кризисную европейскую цивилизацию рубежа веков и эпох. Закрывать глаза на такие феномены не мог ни один добросовестный аналитик, но не всякий из них мог сказать, подобно Томасу Манну: «Антисемитизм – это позор для каждого образованного и культурного человека… Иудаизм с точки зрения цивилизации – культурная основа бытия, ибо он защищает позитивные ценности».

Антисемитизм существовал и существует – кто будет спорить. Но нам, думаю, стоит спокойнее и трезвее относиться к тем образам, в которых евреи предстают на страницах книг разноязычных авторов. Разумеется, в трактовке тем или иным «гойским» писателем еврейской темы присутствуют и вполне субъективные моменты, производные личностного опыта. Будем, однако, помнить: в мировом культурном пространстве «ситуация еврея» может быть универсальной моделью отношения между «я» и «другим», своим и чужим, близким, понятным – и находящимся в другом духовном или историческом измерении.

 

*статья напечатана в журнале «Вопросы литературы», 2018, вып. 2.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x