Арт-политика

Фото: Олег Евстафьев

Поговори на своем языке

«Когда я вижу, на каких машинах приезжают зрители в театр, как они одеты – понимаю, что отпустило. Теперь мы можем себе позволить обращаться к нашей публике со сложным материалом и не бояться».  

Когда в Израиль приезжают театры из России, особенно известные театры, особенно те, в афише которых кинозвезды и герои из телевизора, они предсказуемо собирают аншлаги. Ведь мы – нация театральная, это всем известно. В то же самое время в Израиле вполне себе существуют театры, выпускающие спектакли на русском языке. Делают они это не часто и не просто, публику собирают не без усилий, но все же делают.

О том, что происходит в израильской театральной жизни вообще, и в русскоязычной в частности, как удается существовать небольшим театрам и зачем им спектакли на русском, я решила расспросить двух худруков – Михаила Теплицкого (театр «Маленький») и Ариеля Крижопольского («Театр Ла-Паним»).

Михаил Теплиций. Фото: Александр Румянцев

Михаил Теплицкий, режиссер, художественный руководитель театра «Маленький»

— Миша, прежде всего, скажите: театр «Маленький» – частный или государственный?

— Полностью государственный. Мы так называемая «квуцат театрон» — театральная группа. Начиная с 2007 года, государство и муниципалитет Тель-Авива выделают нам небольшой бюджет, за который мы очень строго отчитываемся. Больше никаких источников у нас нет.  Вот сейчас мы на деньги из этого бюджета, например, сняли новое помещение.

— Неожиданно. В России я привыкла, что государство содержит только большие репертуарные театры, а все маленькие крутятся сами.

— В Израиле не совсем так. У нас в стране 58 театров, которые финансируются Министерством культуры, среди них есть репертуарные и фриндж-театры (fringe theatre – театр на обочине, экспериментальный театр, выходящий за рамки традиционного – прим. О.Ч.). Все эти 58 театров разделены на большие – такие как «Абима», «Камерный», «Гешер» и т.д., средние и малые. На каждый из этих видов созданы критерии финансирования, сколько спектаклей выпускают, сколько играют. Иногда, кстати, это толкает театры в сторону количества, например, в один год «Камерный» сыграл 2500 спектаклей.

— Но если спектакль суперуспешный, прибыль театр оставляет себе?

— Да, главное отчитаться за бюджетные деньги. Это такой капитализм с социалистическим лицом, иногда, правда, лицо больше похоже на гримасу. При этом поговорите с любым руководителем театра, он скажет – недостаточное финансирование. Да, недостаточное, по сравнению с Германией или Россией, с теми немногими государствами, где дают деньги на театры. Но оно есть. 58 театров на нашу маленькую страну – это много. В Англии, Франции, Италии государственные деньги получают считанные театры, как правило, это национальные символы вроде Комеди Франсез или Национальный театр Великобритании.

— А что же частные театры?

— У нас совершенно уничтожили коммерческий театр – знаете, как в лесу уничтожают волков и надеются, что лес будет цвести, а этого не происходит. Почти исчезли частные продюсеры, труппы, потому что глупо заниматься коммерческим театром, когда ты можешь делать все на бюджетные деньги.

Например, мюзикл – изначально коммерческий жанр. Когда на Бродвее продюсер делает мюзикл, он ищет спонсоров, частные деньги. Рискует. Вложил один миллион долларов, а потом либо получает два миллиона или десять, либо разоряется, покупает на последние 100 долларов пистолет и стреляется. Это честно. У нас же все наоборот. На государственные деньги делается мюзикл, получился – отлично, не получился – пистолет никто не покупает. В данном случае я за пистолет.

Если вернуться к сравнению с волками – какую-то функцию должен выполнять коммерческий театр, а государственный должен иметь возможность заниматься менее успешным и более рискованным театром, не только развлекать, но и нести что-то.

— Когда вы сдаете спектакль, приходит ли к вам комиссия, худсовет?

— Приходит обязательно и оценивает. Конечно оценки эти очень спорные, и они больше связаны с так называемой сложностью спектакля. Трудно точно понять, что это, а что нет – например, музыканты на сцене или использование мультимедиа усложняют спектакль.

— Получается, когда вы задумываете спектакль, вы должны учитывать эти критерии – чтобы бюджет вам не урезали, а увеличили?

— В том, что мы небольшой театр и наш бюджет на порядок ниже, чем у «Гешера», есть и плюсы. У меня больше свободы, я не должен участвовать в этой гонке, спектакль должен играться, зрители приходить, но спектакль не обязан быть дико успешным. Театральная группа задумана как авторский театр, когда люди и идеи объединены вокруг лидера, так что мне дают деньги на то, чтобы делать другой театр.

«Иностранка». Фото: Ольга Дубова

Часть ваших спектаклей идет на русском языке. Сегодня это большая редкость – не субтитры, а живой, эмоциональный язык. Если вас поддерживает государство, можно ли сказать, что в министерстве культуры или муниципалитете есть какая-то осознанная политика: иметь в стране столько театров на русском, и еще на английском, на французском…

— Вообще, осознанная концепция – не про нас, и в этом драма. Ничего концептуально не осознано. Да, если бы мы были крупным театром, нам дали бы дополнительное финансирование за то, что мы играем на русском, а поскольку мы маленькие – Министерству все равно.

— Значит, это ваш собственный выбор, но почему?

— Мы выпустили первый спектакль в 1996 году на русском, а уже второй, в 1998 – на иврите, мы достаточно быстро все заговорили. И «Гешер» быстро перешел на иврит, потому что это было исторической необходимостью.

— Это в те годы, когда в страну приехал 1 млн русскоязычных?

— Тогда людям было сложно, они выживали, и было им, мягко говоря, не до театра. Мы ведь изначально делали театр, в котором есть некое художественное напряжение, где спектакли бывают сложными и далекими от развлечения. В то время требовать от людей такого понимания было немилосердным. А на компромиссы мы идти не хотели.

Но сейчас время изменилось. Когда мы играем «Иностранку» (по рассказам С.Довлатова – прим. О.Ч.) в центре Сюзан Даляль, я смотрю, на каких машинах приезжают наши зрители, как они одеты – и понимаю, что отпустило, что теперь мы можем себе позволить обращаться к нашей публике со сложным материалом и не бояться. Но русскоязычный сегмент у нас не основной, сейчас в репертуаре 12 спектаклей и только четыре на русском: «Иностранка». «Ха-фа-нана», «Невостребованный прах» и «История медведей панда, рассказанная саксофонистом, у которого подружка во Франкфурте».  Для меня важнее высказывание, а на каком оно будет языке – уже не так важно.  Все наши спектакли на русском появились в каком-то смысле стихийно. Например, «Панду…» поставил Александр Бартман, он руководит питерским театром «Такой театр», который создали мои однокурсники.  «Невостребованный прах» пришел из фестиваля пьес новых репатриантов, там был эскиз спектакля Юрия Гольдина по пьесе Михаила Барановского.

В Израиль приезжает много русскоязычных театров, антреприз.  Чувствуете ли вы, что они составляют вам серьезную конкуренцию?

— Чем больше людей ходит в театры, тем лучше. Кстати, в год у нас в стране покупают примерно 5.5 миллионов билетов в театр. Качественный театр из России можно только приветствовать. Если же привозят какую-то дешевую комедию, люди идут туда и получают удовольствие – слава богу.  В каком-то смысле мы заняты тем, чтобы эта публика ходила туда, а не к нам. Им у нас не понравится. Знаете, я не научился спокойно относиться к зрителям, которым не нравятся мои спектакли, так что пусть лучше не приходят. У нас есть своя публика.

— А есть ли серьезные отличия между израильской и российской манерой, школой?

— Можно по-разному относиться к русскому театру, но это великий театр, с которым пришли великие имена, особенно в начале двадцатого века. В Израиле этого нет. Я сейчас скажу вещь, от которой израильтяне обычно вздрагивают: еврейского театра тоже по сути нет. Как школы, как английского, русского. Евреи всегда принимали участие во всех театрах, но своего не создали. Больно это сознавать, но, кроме нас, есть еще несколько народов, у которых этого нет.

Русская школа очень своеобразная, и она сильно отличается. Когда русские приезжают на Запад, людям интересно на это смотреть, потому что в Англии, во Франции играют совершенно по-другому. Особенно все любят смотреть Чехова на русском, хотя мои израильские коллеги убеждены, что Чехова надо смотреть на английском, потому что они на этом выросли.

Вы учились в Питере, у великого Корогодского, вы иногда работаете в России. Чувствуете ли вы связь с современным русским театром, с теми процессами, которые там происходят?

— В России сейчас театр на подъеме, много новых направлений. Безусловно, мне это все интересно и в каком-то смысле близко.  Я чувствую связь на личном уровне, у меня много друзей в России, в том числе связанные с театром, однокурсники. Но это все равно взгляд со стороны, ведь мы живем такой разной жизнью. И наш театр существует в своем пространстве.

Ариель Крижопольский. Фото: личный архив

Ариель Крижопольский, актер, режиссер, руководитель театра «Ла Паним»

Ариель, я уже немножко понимаю, как все устроено в театральной организации, поэтому сначала — входит ли ваш театр в эти 58, финансируемых государством?

— Нет, пока не входим.

А как выживаете? Я знаю, что вы стабильно выпускаете новые спектакли.

— Помимо бюджетных, есть некоторое количество частных театров. Они работают чаще на детском рынке, показывают спектакли в школах, или в сегментах каких-то – религиозные, театр сефардов, марокканский. Были и русские частные театры, сегодня, кроме ТЮЗа Шауля Тиктинера, пожалуй и нет. Был театр «Зеро», но и он начал получать какие-то дотации.

Что касается нас, то за последние шесть лет мы выпустили десять спектаклей и на каждый получали бюджеты по-разному. Иногда я обращаюсь в фонды, которые хотят вкладывать деньги в в независимый театр. Например, спектакль «Свобода творить на снегу» по Высоцкому сделали вообще без бюджета, потому что захотели, да и он не требовал особых вложений.

А предыдущий – «Последний сон Чехова» был поставлен с помощью Министерства абсорбции, у которого есть фонды для артистов, которые находятся менее 10 лет в стране. И они много субсидируют именно на русском, по сути вся «русская улица» — и театр «Лестница», и ТЮЗ Шауля Тиктинера ежегодно обращается в Министерство и получает деньги на спектакли. Правда, условия жесткие – минус 17% налогов, платежи приходят тремя частями и уже после того, как деньги потрачены. Так что мне приходится самому добывать огромные суммы три раза.

При этом проверяющим главное, чтобы деньги достались репатриантам (с этим бывает много спекуляций), а качество спектакля никого не интересует. Когда такая комиссия пришла на спектакль о Чехове, единственный вопрос, который нам задали: «Где именно вот эта мебель, которая в документах числится?».

Сцена из спектакля » Коллекционеры одиночества». Фото: Пол Н.Смит

Ариель, вам 38, вы из полуторного поколения, погружены в израильскую культуру. В чем для вас смысл ставить спектакль на русском?

— Я действительно полностью израильский продукт. Да, неплохо владею русским языком и это дает мне дополнительные возможности. В нашем театре спектакль о Высоцком на русском появился по двум причинам. Во-первых, сейчас появилась очень интересная новая публика, которой трудно пока понимать на спектакли на иврите. Это новая алия, им интересен театр, причем, необычный театр, новаторский, разные формы его. В 90-х годах такого не было, и те, кто приехал тогда, до сих пор предпочитают привычные формы. Он идут в «Гешер» и получают там это.

Как представитель этой алии подтверждаю, да, это правда, классические постановки, даже с участием звезд, в России сильно сдали в популярности. «Три сестры» в Современнике, например – все чудесно, мило, эмоционально, но так обыкновенно, и залы не всегда полны. Но неужели в Израиле нет новых театральных веяний?

— Дело в том, что израильский театр оторван от мирового театрального процесса, который идет как-то синхронно. Проходят мастер-классы, актеры и режиссеры ездят друг к другу играть, ставить спектакли. В России крупные театры ищут новые формы. А в Израиле почти все худруки главных театров на одном месте по 30-40 лет, занимаются анахронизмом и делают театр в лучшем случае девяностых.

Понимаете, если я прихожу на спектакль и вижу, что сними его на камеру – он ничего не потеряет, то это не мой театр. Это уже кино. Или литературный спектакль. Мой театр должен говорить на своем языке.  Все равно, что человек вроде бы выучил иврит, а в голове все равно переводит с русского – и иврит  у него получается ненатуральный.

Но вторая причина того, что у нас появился спектакль на русском – я считаю, что поэзия должна звучать в оригинале. Поскольку спектакль по стихам и песням Высоцкого, он на русском.

Спектакль «Свобода творить на снегу». Фото: личный архив

Про Высоцкого согласна полностью, не переведешь. Но и письма Чехова, на мой взгляд – одно из лучших произведений его жизни. В них такие сюжеты и драмы случаются, где  имеют значение детали, языковые нюансы, все эти его шуточки, прозвища. Вы играете спектакль по письмам Чехова на иврите, мне трудно это представить.

— Чехова все же легче перевести, чем поэзию.  Чехова в Израиле очень любят и хорошо знают – и как писателя, и как драматурга.   В центре у нас Чехов и три главные женщины его жизни. У каждой из женщин есть один монолог на русском, а остальное на иврите. Все четверо артистов русскоязычные, так что у нас есть возможность играть его и на русском, и мы можем делать это на фестивалях. Но в принципе, я не раз убеждался, что хороший спектакль можно понять не видя его, либо не слыша его. Были зрители, вообще не знающие иврита, они подходили и рассказывали – оказывалось, что все поняли. Ведь театр – искусство действия, взимодействия, оценок и реакций. Когда человек реагирует на это, он все понимает.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x