Общество

Фото предоставлено автором

Читать Амоса Оза в Ванкувере

Мне было девять, когда я с родителями приехал в Израиль, в Хайфу. Район "Адар" к тому моменту стал призраком самого себя: заброшенные кинотеатры, запущенные "баухаузы" и рынок "Тальпийот", славящийся дешевизной и антисанитарией. Вот на этом островке и выкроили себе местечки вновь прибывшие, привлеченные дешевизной аренды и удобным автобусным сообщением с остальным городом. Здесь я и познакомился со "своим" Израилем. Хотя я и прожил две трети своей жизни в Израиле, с израильской культурой меня мало что связывает. Как так вышло, что, прожив в стране четверть века, я не впитал ее литературу, музыку, кино?

Пару недель назад я получил посылку из Торонто. В упаковке было три книги: старая подержанная копия «Моего Михаэля» Амоса Оза, сборник рассказов Этгара Керета и «С кем бы побегать» Давида Гроссмана. В Британской Колумбии найти книги на иврите не так-то просто, поэтому пришлось заказывать из маленького магазинчика на другом краю Канады. В последний раз ивритскую литературу я читал еще в школе, в рамках обязательной учебной программы. Теперь, держа эти книги в руках, я испытывал странное волнение. Как будто встретил кого-то важного из прошлого, с кем у меня остались незаконченные дела. Хотя я и прожил две трети своей жизни в Израиле, с израильской культурой меня мало что связывает. Как так вышло, что, прожив в стране четверть века, я не впитал ее литературу, музыку, кино? Этот вопрос не дает мне покоя уже три года, с тех самых пор, как я покинул Израиль.

Мне было девять, когда я с родителями приехал в Израиль. Я помню автобус, мчащийся по прибрежному шоссе и пальмы, выстроившиеся вдоль прибоя. С того первого воспоминания, многие годы, ребенком, а затем и взрослым, я провел в Хайфе. Район «Адар» – центр городской жизни в 40-х и 50-х, к моменту приезда «большой алии» из СССР, заполонившей город в 1990-м, давно уже был в опале. Зажиточные жители поднялись выше по склонам горы Кармель, в более благополучные районы, а Адар стал призраком самого себя: заброшенные кинотеатры, запущенные «баухаузы» и рынок «Тальпийот», славящийся дешевизной и антисанитарией. Вот на этом островке и выкроили себе местечки вновь прибывшие, привлеченные дешевизной аренды и удобным автобусным сообщением с остальным городом. Здесь, среди лавок с париками для ультра-ортодоксальных женщин и лотков с виртуозными восточными фалафельщиками, я и познакомился со «своим» Израилем.

Иврит я изучал в ульпановском классе начальной школы «Лео-Бек». Здесь, в общей толпе детей-репатриантов разных возрастов, мы обретали первых друзей в новой стране. В стремлении продвигаться по жизни, мы еженедельно приставали к учителям с одним и тем же рефреном: «Матай ани оле ле кита?» Когда меня переведут в обычный класс? В четвертом классе было поровну детей репатриантов и местных, мы все еще говорили по-русски на переменах, но кое-какая интеграция уже происходила.  Детский телеканал служил мощным проводником иврита. Вскоре я прочел первую книгу на иврите: перевод Жюль-Верновских «Двадцати тысяч лье под водой».

Потом, в средней школе, подошла очередь Азимова и Хайнлайна. В нашей школьной библиотеке содержалась неожиданно хорошая коллекция переводов научной фантастики на иврит, и, оставшись после уроков, мы с другом перерывали пыльные полки в поисках новых фантастических миров. Вскоре, научная фантастика переросла для нас во что-то большее чем просто способ убежать от реальности. Чтение книг Фрэнка Герберта, Урсулы ле-Гуин, Роджера Желязны стало важной часть моего собственного «Я».

В это время, почти у любой семьи репатриантов был абонемент в одной из многочисленных видеотек района. Пятничные дела не могли считаться законченными, пока вы не заглянули в магазинчик, от пола до потолка забитый пиратскими видеокассетами с боевиками в любительском переводе на русский. Сергей, мужчина средних лет, чьи взгляды  в вопросах кинематографа были такими же стойкими , как исходивший от него табачный запах, служил нашим личным «Кинопоиском». Поддерживая одни варианты и отвергая другие, он заботился о том, чтобы мы не покидали магазин без подборки классики от Сильвестра Сталлоне и Жан-Клода Ван-Дамма.

***

При выборе средней школы, почти для любого ребенка русских «олим» все дороги вели в «Босмат». Здесь были классы с углубленным изучением науки и техники, программы по информатике и электронике, а еще школа была исторически связана с Технионом. Этих магических заклинаний хватало, чтобы разжечь воображение наших родителей. Из 40 детей в моем классе было только пятеро «сабров» (а ещё там было только четыре девочки). Грубые бетонные здания с решетками на окнах, заасфальтированный двор с убогими клочками зелени, туалеты, исписанные матерными словечками, игры в дурака на переменах. Это одинаково напоминало школу и мужскую исправительную колонию. Амбиции к успеху в учебе, привитые с детства, толкали нас вперед: восемь моих одноклассников поступили в Технион прямо со школьной скамьи. Однако, в таком окружении, мы почти не соприкасались с более типичными для Израиля реалиями.

Адар, Хайфа. Photo by Yossi Zamir /Flash90

Магазин «Москва» на углу бульвара Нордау и улицы Бальфур, с пародийной коммунистической символикой на витрине и большим выбором литературы на русском языке внутри, служил для иммигрантов отдушиной. Толкаясь с другими посетителями в узких проходах, я проводил целые часы исследуя полки с переводной прозой, а потом уходил, с пустыми руками или с пахнущим свежей печатью томом Умберто Эко, Хулио Кортасара, Биой Касареса, Курта Воннегута.

Мое первое свидание с девушкой… Мы познакомились в городской библиотеке на улице Певзнер. У нее был смешной хвостик на затылке, а по-русски она говорила с ивритским акцентом. Когда она согласилась со мной встретиться, я был счастлив, как будто в лотерею выиграл. Несколько дней спустя мы сидели на пляже Дадо, в одном из безымянных баров, разбросанных по набережной. На ней была юбка и тесная футболка, шикарно на ней смотревшиеся. Она воодушевленно рассказывала, как они с друзьями заметили Авива Гефена в одном из «его обычных мест». Гефен, популярнейший израильский музыкант того времени, был практически кумиром. Но я не только ни разу не посещал места, где часто отдыхали израильские рокеры, но и вообще ничего не знал об израильской музыкальной сцене. К концу свидания я почувствовал, что между нами разверзлась бездна. Она определенно была израильтянкой. Я – нет.

К тому времени, мои собственные музыкальные предпочтения, базировавшиеся на запасе аудиокассет, ходивших по рукам среди одноклассников, склонялись больше к русскому року. На каждом сборище в чьей-то квартире, рано или поздно, кто-то брал гитару и начинал играть Цоя, под общее пение.

Две кассеты: «The Wall» и альбом King Crimson, одолженные у приятеля, положили начало моему длительному увлечению прогрессивным роком 70-х. Еще один кирпичик в построение моей личности. Еще один способ сбежать от «здесь и сейчас» с его мучительными хамсинами и не дающим покоя чувством собственной неполноценности. Копаясь ночами напролет в форумах Napster и AudioGalaxy в поисках малоизвестных британских групп, я находил утешение в музыкальных композициях Camel, экзистенциальной поэзии Питера Хэммилла, космических ландшафтах Tangerine Dream. Небольшое количество израильского рока, доходившее до меня, не приносило облегчения от бесконечного зноя, обжигая местечковой прозаичностью.

***

В американских фильмах колледж – то самое место, где спадают все запреты, а секс и спиртные напитки выходят на первый план. Технион, известный своими строгими требованиями к учебе, не очень подходил для всего этого, да и тот факт, что мы были «атудаим» – самыми молодыми из студентов, получившими отсрочку от армии, тоже был не в нашу пользу. «Взрослые», окружавшие нас, были серьезными людьми, пришедшими сюда не дурака валять. Сабры, отслужившие в армии, отпутешествовавшие по Южной Америке – они умели готовить чили, состояли в серьезных отношениях и всей душой стремились начать взрослую жизнь. Мы же были все теми же «русскими» школьниками.

Каждый семестр, в «День Студента», в кампус приглашались крупнейшие звезды израильской музыки: Дана Бергер, Берри Сахароф, Даг Нахаш…. Огромные толпы собирались на центральной аллее, аплодировали и подпевали. В попытке заразиться общим восторгом мы бесцельно бродили вокруг. Наши «вечеринки» были другими. Мы заседали в одном из отдаленных уголков университетского городка или в чьей-то тесной комнате в общаге, пили дешевую водку из пластмассовых стаканчиков, запивали ее содовой или закусывали колбасой, орали песни Чижа, Высоцкого, Ленинграда под одни и те же, по сути, гитарные аккорды.

Еще у нас был Родео. Спросите у любого русскоговорящего хайфчанина 30-40 лет о главном элементе пятничного вечера в городе – и он улыбнется и произнесет это заветное слово. Хотя заведение было основано в 1977 году, задолго до того, как Хайфа заговорила по-русски, его истинная история начинается в 90-х, с Рика и его, теперь уже бывшей, жены Иры. Сохранившийся ковбойский интерьер, уютная домашняя еда, концерты живой музыки и дух заразительной бесшабашности, исходивший от самого Рика, бессменного бармена, сделали место культовым. Встречались ли вы с друзьями, чтобы опрокинуть пару кружек пива, шли на свидание или просто приходили послушать акустический концерт российского рок-музыканта, здесь можно было забыть о повседневных проблемах. Завсегдатаями Родео были студенты, бывшие рокеры, байкеры и вообще, все остальные обитатели русского микромира. Вечерами и по выходным он становился центром притяжения для всей округи.

Родео. Фото предоставлено автором

Тяжело определить изначальную причину моей изоляции от израильской культуры, но, видимо, реалии Ближнего Востока сыграли в этом не меньшую роль, чем мой личный иммигрантский опыт и подростковые комплексы. В Технионе я начал учиться в октябре 2000. В сентябре началась вторая «интифада». Чтобы проехать с Адара в Технион надо было сесть в 19 автобус на остановке у центральной синагоги. Однако вскоре страну потрясла серия терактов. Из-за террористов-самоубийц посещать общественные места стало по-настоящему страшно. Хайфа, где бок о бок мирно проживали евреи и арабы, была непривычна к терактам, но, после серии взрывов в разных районах города – уничтоживших два автобуса и два ресторана, битком-набитых людьми, – ситуация стала чудовищно ясной. Избегая автобусов, я начал ездить в маршрутках. Меньше людей в машине – меньше причин ее подрывать. Подобные расчеты были на уме у каждого.

Лето 2003, Бремен. После курсов немецкого в Технионе я получил приглашение в языковую летнюю школу в Германии. Наслаждаясь гостеприимством хозяев и обществом студентов со всего света, мы отогревались в лучах международной дружбы. Гораздо больше, чем немецкий язык, мы изучали самих себя, друг друга, познавая величину и разнообразие окружающего мира. В тот месяц я крутил роман с одной девушкой, а потом влюбился в другую. На расстоянии световых лет от кровавых ближневосточных конфликтов я упивался сладостью внутренней свободы. За пару дней до окончания учебы нас настигли новости с родины. Еще один взрыв автобуса в Иерусалиме – двадцать погибших, десятки тяжело-раненных. Я стоял на трамвайной остановке, ультрасовременное табло которой указывало на ее принадлежность к новой, мирной и объединенной Европе, когда меня подкосило внезапное осознание: дома, кроме ежечасных сводок новостей и ежедневного кровавого подсчета, меня ожидали шесть лет службы в армии. Все еще опьяненный погружением в европейскую студенческую жизнь, я почувствовал себя осужденным преступником. Отчаяние поглотило меня на многие месяцы.

В армии я обнаружил, что это нормально. По существу, нет ничего более «израильского», чем начать день с непринужденной прогулки по Александерплац и закончить неизвестно где, на богом-забытой военной базе в пустыне Негев.

Затем были три года срочной службы, офицерские курсы, и еще три года службы по контракту. В армии умеют выковывать патриотов. Никогда раньше я так много не говорил на иврите. Теперь, многих «сабров» я мог назвать друзьями, и наконец почувствовать себя «израильтянином», хотя все еще говорил с русским акцентом и предпочитал Рош а-Шане Новый год.

***

Если честно, я никогда и не пытался по-настоящему «интегрироваться». И не то, чтобы это было действительно необходимо. «Иммигрантское гетто», несмотря на все отрицательные ассоциации, – безопасная среда, где не нужно лезть из кожи вон, чтобы тебя приняли. То есть все болезни роста, как и необходимость искать свое место под солнцем, остаются при тебе, просто тебя не тянет вниз дополнительный груз твоего режущего ухо акцента, странного имени и «не клёвых»» родителей.

 

Район Адар, Хайфа

Пусть сам я комфортно устроился в обособившейся «русской» субкультуре, но многим детям в моем поколении, выросшим вдали от мест скопления иммигрантов, приходилось делать всё возможное, чтобы спрятать свою русскую идентичность и создать взамен нее местную, израильскую. Зачастую, такие попытки не только не приводили к желаемому результату, но и создавали внутренние конфликты между «домашней» и «уличной/школьной» идентичностью. Мой друг, последовавший этому пути, однажды мне признался: «С очень юного возраста я делал все возможное, чтобы стереть и подавить свою «русскость». Симпатия и интерес к моим русским корням проявились у меня только к концу третьего десятка лет».

Известные мне многочисленные истории о травмирующем детском опыте адаптации подводят к мысли, что застрять в иммигрантском коконе – не худший вариант – ведь он позволил мне вырасти относительно невредимым. Однако меня не покидает чувство, что я упустил что-то важное.

Находясь в стране, где поток новостей непрерывен, тогда как личная жизнь, как масло на бутерброде – только добавка к основной, национальной, я следил за политической ситуацией наравне со всеми. Помню, в старших классах, я участвовал в жесточайшей дискуссии по поводу Голанских высот, выступая против их отдачи. На выборах после Второй Ливанской войны я раздавал листовки в качестве волонтера в местном отделении Ликуда. Шесть лет спустя я писал статьи для политически-левого онлайн ресурса. Однако, вовлеченность в политику ни разу не переросла в интерес к культуре. Более того, не-израильская культура служила для меня противоядием к израильской действительности.

Переводная литература, британская музыка, европейское кино, американские ток-шоу были моим окном в мир «нормальной жизни». Единственный путь, найденный мной, для примирения с жизнью на Ближнем Востоке – внутреннее дистанцирование от него.

***

Месяцы и годы пролетели почти незаметно. В поисках иной жизни, теперь уже с женой и маленьким сыном, мы переехали за границу. Год спустя, обнаружив Spotify (в Израиле, в то время, еще недоступный), я начал слушать израильскую музыку. И не мог остановиться – наверстывал упущенное с Ариком Айнштейном, Махшефот и а-Даг-Нахаш, открывал для себя Атиква 6, влюблялся в Билуим и Ахацер Аахорит.

Иногда нужно отойти подальше, чтобы стать ближе. Фото предоставлено автором

Так бывает с бывшими любимыми, когда вы слишком много от них ожидаете и не можете полностью примириться с изъянами их поведения и характера, и только после расставания, ваши разрушенные отношения могут, наконец, перерасти в настоящую дружбу.

Несколько дней назад я закончил читать роман «Мой Михаэль» Амоса Оза, где описывается жизнь и отношения молодой женщины в Иерусалиме 50-х годов. Как раз тот тип литературы, которого я раньше избегал: сырая, отдающая клаустрофобией, с событиями, происходящими в городе, где сосредоточены все пороки Ближнего Востока – фанатизм, нетерпимость и вражда. Однако книга мне очень понравилась.   

Не думаю, что мой неожиданный интерес – приступ ностальгии или сентиментальности, не свойственных мне. Дело в эмоциональных ресурсах, которыми я теперь располагаю, для изучения боли, смешанной с толикой надежды, лежащих в основе израильского существования.

Как оказалось, иногда нужно отойти подальше, чтобы стать ближе.

Оригинал публикации на сайте Times of Israel

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x