Арт-политика

Дневники эпохи большого террора

Рукописи не горят? Это злая насмешка. В те годы, когда писался роман Булгакова, в соседних домах рукописи горели тоннами, десятками тонн. Дневники могли стать поводом для ареста не только того, кто их вел, но и многих людей, которые с ним общались. Даже если это были дневники, которые были записаны в период до большого террора.  

В прошлой статье мы обещали поговорить о рукописях, которые горели, вопреки заявлениям булгаковского дьявола.

«РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ» — сказано было в романе, который закончен был 80 лет назад — в эпоху большого террора.

Когда через тридцать лет после этого роман был опубликован, слова про не горящие рукописи стали (с легкой руки новомирского критика Лакшина) стали паролем шестидесятников.

Дом-музей Булгакова

Шестидесятники с восторгом стали повторять эти слова: «Рукописи не горят!» А значит, всё, что было запрещено, рано или поздно будет напечатано, и всё в конечном счёте будет хорошо! В этом была надежда и программа эпохи.

Но какой злой насмешкой над эпохой по сути являются эти слова романного дьявола. В те годы, когда писался роман Булгакова, в соседних домах рукописи горели тоннами, десятками тонн.



«Память жгут»

В романе «Двойной портрет» Вениамина Каверина есть такая сцена: «…Я зашел к старому другу, глубокому ученому, занимавшемуся историей русской жизни прошлого века. Он был озлобленно-спокоен.

— Смотри, — сказал он, подведя меня к окну, из которого открывался обыкновенный вид на стену соседнего дома. — Видишь?

Тесный, старопетербургский двор был пуст. К залатанной крыше сарая прилепился высокий деревянный домик с лесенкой и длинным шестом. Голубятня? Но и домик был безжизненно пуст.

— Ничего не вижу.

— Присмотрись.

И я увидел — не двор, а воздух двора, рассеянную, незримо мелкую пепельную пыль, неподвижно стоявшую в каменном узком колодце.

— Что это?

Он усмехнулся.

— Память жгут, — сказал он. — Давно — и каждую ночь.

И он заговорил о гибели писем, фотографий, документов, в которых с неповторимым своеобразием отпечаталась частная жизнь, об осколках времени — драгоценных, потому что из них складывается история народа.

— Я схожу с ума, — сказал он, — когда думаю, что каждую ночь тысячи людей бросают в огонь свои дневники».

В своей книге «Эпилог» Вениамин Каверин указывает, что это был разговор с Юрием Тыняновым в 1937 году, когда великий историк литературы пытался покончить жизнь самоубийством.

Юрий Тынянов

«Запрещается спускать книги в уборную»

В мемуарной книге «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург  вспоминает, что вернувшись из Испании в 1938 году, он, доехав вместе с дочкой Ириной с вокзала до писательского дома в Лаврушинском переулке, обнаружил в лифте написанное рукой объявление, которое его поразило: «Запрещается спускать книги в уборную. Виновные будут установлены и наказаны».

«Что это значит?» — спросил он дочь. Покосившись на лифтершу, она ответила: «Я так рада, что вы приехали!..».

Когда они вошли в квартиру, Ирина наклонилась к нему и тихо спросила: «Ты что, ничего не знаешь?»….

А потом полночи ему рассказывала о событиях: лавина имен, и за каждым одно слово — «взяли».

Каждый ожидавший ареста — стремился избавиться от текстов, которые могли бы его компрометировать.

Илья Эрербург

«Одни только сны»

«Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того – в дневнике я и не делала попыток ее описывать. Дневником ее было не взять, да и мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? Содержание наших тогдашних разговоров, шепотов, догадок, умолчаний в этих записях аккуратно отсутствует. Содержание моих дней, которые я проводила изредка за какой-нибудь случайной работой (с постоянной меня выгнали еще в 1937-м), а чаще всего – в очередях к разнообразным представителям Петра Иваныча, ленинградским и московским, или в составлении писем и просьб, или во встречах с Митиными товарищами, учеными и литераторами, которые пробовали за него заступаться, – словом, реальная жизнь, моя ежедневность, в записях опущена, или почти опущена; так, мерцает кое-где еле-еле» — писала Лидия Корнеевна Чуковская, которая оставила после себя лучшие книги русской дневниковой прозы ХХ века..

Дневники могли стать поводом для арестов

Дневники могли стать поводом для ареста не только того, кто их вел, но и многих людей, которые с ним общались. Даже если это были дневники, которые были записаны в период до большого террора.

Михаил Кузмин на портрете Н. Радлова (1926)

Так, судя по всему, произошло с дневниками поэта Михаила Кузмина, которому повезло умереть в 1936 году своей смертью. За три года до смерти, в 1933 году поэт продал свои дневники Государственному литературному музею, которым руководил В. Д. Бонч-Бруевич за огромную (для Кузмина, который в годы советской власти влачил почти полунищенское существование) в 20 тысяч рублей (для сравнения, за прочие рукописи его огромного архива поэта, прозаика, переводчика, литературного критика Кузмину заплатили всего 5 000 рублей). Эта, проданная государственному учреждению «домашняя энциклопедия целой литературной эпохи», судя по всему, стала поводом для многочисленных арестов и расстрелов. «Кузмина уже не было в живых той порой, когда по его «Дневнику» (либо в том числе — и по его «Дневнику») начали брать людей.

«Не стал ли Кузмин убийцей (в метафизическом, разумеется, смысле) своего любимого друга и многих других подававших надежды прозаиков и поэтов? И вероятно уже никто не узнает, сколько таких косвенных убийств лежит на совести этого изящного человека, в котором совсем не хочется видеть — в унисон с ахматовской концепцией «Поэмы без героя» (где он выведен в маске сеющего зло Калиостро) — посланника Ада, толкующего о «страсти нежной» и увлекательной дружбе-любви…» — пишет исследователь творчества Кузмина А. Г. Тимофеев.

На возражение, что поэт не мог предугадать, как могут воспользоваться его дневниками, Тимофеев отвечает: «Нам возразят, что нешахматный ум Кузмина не мог предвидеть темную историю проданного в музей «Дневника». На это ответ если речь идет о художнике, в сознании которого замысел пьесы о Нероне возник в момент сооружения мавзолея, а не в год «великого перелома», когда пьеса «Смерть Нерона» была написана, — такой аргумент едва ли приемлем».

Дневник как донос?

Приличным людям, обладающим совестью и ответственностью, дневники вести было нельзя. И неприличным — тоже.

Мы знаем Дневники приближенных Гитлера. Мы можем прочитать «Застольные беседы Гитлера», изданные Генри Пиккером. До нас дошло 6 000 рукописных и 50 000 машинописных страниц дневников Йозефа Геббельса.

А вот представить себе, что какой-нибудь из сталинских наркомов вел откровенные дневники, записывая разговоры со Сталиным — нельзя. Дневники Берии — могут быть только фейковыми.

Из представителей творческой интеллигенции (и их жен), дневники могли вести только информаторы НКВД, которые показывали свои записи кураторам вместе с дачей устных отчетов и письменных донесений. Кроме того, информатор органов мог вести дневники, чтоб фиксировать происходящее, чтоб ничего не забыть, ведь не каждый же день и не по всякому поводу встречался он со своими кураторами. В дневники собирались материалы…

Софья Островская

Дневники Софьи Островской совпадают с её секретными донесениями о разговорах с Анной Ахматовой. Донесения эти были опубликованы в 1994 году экс-генералом КГБ Олегом Калугиным в сенсационном докладе. Этот «гэбист-расстрига» привел цитаты из оперативного досье на Анну Андреевну, не назвав имени Софьи Каземировны Островской. Но привел убедительные выдержки из агентурных донесений, текстуально совпадающие с тогда еще не опубликованными дневниковыми записями Островской. Позднее, когда дневники опубликовали, спустя почти двадцать лет, в 2013 году…

«С читателями дневника Софьи Островской можно было бы проделать эксперимент (хотя ввиду длины текста — почти 700 страниц — он был бы довольно безжалостным). Можно было бы сначала дать им прочесть эти записи без всяких предуведомлений, а потом предложить прочитать все снова, сообщив, что их автор, переводчица Софья Каземировна Островская была осведомительницей и что многие разговоры приведенные ею в дневнике — например, с Анной Ахматовой,— практически в неизмененном виде поступали в МГБ в качестве отчетов. И нет никаких сомнений: проделавшие это упражнение сказали бы, что прочитали два разных текста» — писал в рецензии на выход дневников Островской критик Анна Наринская.

Елена Сергеевна Булгакова

Подозрительный дневник Елены Сергеевны

Именно поэтому таким подозрительным является более чем откровенный дневник Елены Сергеевны Булгаковой. Высказывалось подозрение, в том числе наиболее авторитетным из современных булгаковедов Мариэттой Омаровной Чудаковой, что Елена Сергеевна сотрудничала с этими силами зла. Её просто не могли пропустить мимо. И Михаил Булгаков, скорее всего, догадывался о связях Елены Сергеевны. Именно поэтому Маргарита и соглашается на предложение Воланда, идет на сделку с Сатаной, чтобы спасти Мастера. Маргарита подставляет своё колено палачам, связывается с нечистой силой, становится ведьмой… Но она делает это ради спасения возлюбленного.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x