Арт-политика

Писатель Алексей Сальников. Фото: кадр видео

"Петровы в гриппе" - победили

Роман молодого екатеринбургского писателя стал обладателем престижной российской премии «Национальный бестселлер». Талант бытописателя у Сальникова настолько велик, что ты не только видишь – и эти дома, и гаражи, и стандартные квартиры, но и слышишь звуки, и чувствуешь кончиками пальцев всю эту обыкновенную, временами унылую, но понятную жизнь. Кстати екатеринбуржцы говорят, что их город описан абсолютно точно.

Представьте себе роман Достоевского с его пружинами и хитроумными совпадения, выкачайте оттуда безумное напряжение и закачайте вместо этого язвительную иронию Довлатова, а затем равномерно домешайте по всему тексту, скажем, бытописания в стиле Татьяны Толстой.

То, что в итоге получится, будет примерно похоже на «Петровых в гриппе и вокруг него» писателя Алексея Сальникова, самый обсуждаемый русский роман года. Он стал финалистом «Большой книги»,  премии «НОС» (в ней он получил приз критического сообщества). А 26 мая роман этого молодого екатеринбургского писателя стал обладателем престижной российской премии «Национальный бестселлер».

Обычно я не читаю модных книг во время пены, когда все вокруг буквально сходят с ума, я жду минимум полгода и читаю в тишине, свободной как от восторгов, так и от критики. Но третья премия, это уже как-то совсем, подумала я, и купила книгу.

У меня обостренная чувствительность к языку. И если вы думаете, что это подарок, то вы ошибаетесь. В большинстве случаев, читая книгу, я не могу как следует сосредоточиваться на сюжете, спотыкаясь на каждой языковой корявости и стилистическом сбое. Как психологу трудно помочь себе, потому что он слишком знает внутренние механизмы этой помощи, так и тому, кто пишет, почти всегда видна чужая работа, особенно когда она топорная.

В «Петровых…» следить за сюжетом не нужно. Это сюжет следит за тобой, пока ты погружаешься в язык.  Он и есть самое замечательно, что есть в этом длинном и никуда не торопящемся романе.

В нем магическим образом есть и привычные матрицы каждодневности, и полностью отсутствуют штампы. Ты читаешь подробное, поначалу кажется, что чересчур подробное описание самых незамысловатых событий – и как будто зимним воскресным днем лежишь в теплом доме на диване и наслаждаешься покоем. Эти подробности затягивают тебя в жизнь людей, на первый взгляд, тебе совершенно не интересных.

Автослесарь Петров едет домой на автобусе, затем встречает старого знакомого и попадает с ним в странный дом к смутно знакомому человеку, приходит домой, а там жена его Петрова и сын, тоже Петров, только младший.  Они все по очереди заболевают гриппом, они думают каждый о своем, приближается Новый год —  и вот уже ты уже внутри этой вроде бы обычной семейки, и скелеты прошлого весело вываливаются из шкафов, и люди не такими уж оказываются простыми, да и вообще, зима, а тебе вдруг жарко.

Зима вообще царит во всем романе – тут тебе и новогодние елки как места, где происходят кульминационные события, и замерзшие окна автобусов, и сугробы, и вообще бесконечные переходы из холода в тепло, из дрожи в гриппозный жар, из обыденности в ошарашивающие чудеса. Герои тщательно одеваются, кашляют, укутывают ребенка, открывают балкон и вообще много суетятся насчет температуры, как это, если подумать, и устроено в жизни, и не только в климате Урала.

Этому роману действительно очень «идет» премия «Национальный бестселлер», потому что он насквозь российский. Не представляю, как его можно перевести на другие языки, что сможет понять человек, не живущий в этой стране? Некоторые образы настолько точны, что удивляешься – почему этого никто не заметил раньше? Например, милиционеры , идущие вечером по зимней улице, действительно похожи на грустных серых осликов.  Талант бытописателя у Сальникова настолько велик, что ты не только видишь – и эти дома, и гаражи, и стандартные квартиры, но и слышишь звуки, и чувствуешь кончиками пальцев всю эту обыкновенную, временами унылую, но понятную и до мелочей знакомую жизнь. Кстати екатеринбуржцы говорят, что их город описан абсолютно точно – «посветофорно», и их радость узнавания удвоена этим фактом.

Все это похоже на медитацию, или на гипноз, когда твой мозг сначала успокоен чем-то приятным и знакомым (а знакомое нам всегда приятней всего другого) – и внезапно автор выбрасывает неожиданные карты из рукава. Например, философские рассуждения о политике, о выборной системе на основе лотереи. Или  путешествие в загробный мир,  замаскированное под обычную пьянку.  Или почти отдельную историю писателя-графомана, который решает застрелиться, чтобы прославиться и которого по странному совпадению зовут так же, как главного героя (правда, об этом мы сможем лишь догадаться и лишь в самом конце). Кстати, несмотря на трагичность, я хохотала над этой историей с узнаваемыми мучениями «не бездарность ли я», ведь в Москве сегодня страшно модным стало писательское ремесло, все мучаются поиском сюжетов и повсюду расцветают разнообразные литературные школы, студии, мастерские и прочие  способы на этих идеях подзаработать.

Или  — внезапная и безумная линия маньяка-убийцы (не бойтесь, не скажу, кто это оказался), которая вдруг, посреди этого потока не кажется такой уж безумной.

В конце концов сюжетные линии сходятся, персонажи и события оказываются соединены между собой, что занятно, но уже не так интересно. В горячо любимом мной романе Мириам Петросян «Дом, в котором…» этот прием был применен гораздо более мастерски —  там в секунду, когда ты дочитываешь последнюю фразу огромной книги, буквально все переворачивается с ног на голову и ты бежишь на первую страницу, в первые строчки, чтобы все увидеть заново. Кстати, если вы не читали Петросян, завидую, вам предстоит чудесное путешествие.

В «Петровых…» сюжетные ходы соединены будто поспешно. Кажется, что автор, так хорошо себя чувствовавший в описании жизни, так вольготно плетущий свой уютный мир, со вздохом решил все же закончить, подобрал свободные концы и как-то связал их между собой. Концовка, кстати, такова, что я – как и множество других – судорожно начала искать, не пропали ли последние страницы случайно.

Но вернемся к премиям. «Петровы в гриппе и вокруг него», на мой взгляд, нельзя назвать великим романом. Для этого в нем недостаточно страсти, от которой перехватывает дыхание, которая заставляет тебя плакать, не дает оторваться, которая соединяет  в момент чтения тебя с автором – с его внутренним огнем. У меня так было с «Сердцем Пармы» Иванова, с «Даниэлем Штайном» Улицкой, и с Маркесом, и с Хэмингуэем, и всегда, вот уж сколько раз – с «Идиотом … Нейтральность, знаете ли, иногда оборачивается прохладностью, впрочем, автору еще нет 40, и это всего лишь его первый серьезный успех.

Но все эти премии – не столько роману, сколько автору. Тому факту, что в русской словесности появился писатель, как будто заново открывающий современный язык. Он использует его без всех этих рваных коротких или, наоборот, слишком длинных предложений, внезапных изменений языка или героя и других видов стилистического выпендрежа. Он как будто наоборот, очищает язык от лишних наслоений, оставляя только самое яркое и выразительное. От этого чтение становится тем самым неспешным, уютным и увлекательным процессом, от которого отвыкли и по которому, как выясняется, соскучились – и читатели, и профессионалы. Сальников же со своим захворавшим семейством Петровых нам эту радость вернул.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x