Конфликт

Берлин. Фото: Georrgle Pauwels, flickr,com

Единственный путь из Газы

Для молодых людей в Газе учеба в Европе – почти единственный способ выбраться отсюда. «Я ждала три или четыре месяца, пока откроется пропускной пункт», - рассказывает Рахам. - Виза моя была действительна только шесть месяцев. У многих моих друзей срок визы закончился до того, как открыли пропускной пункт. Они упустили свой шанс и остались в Газе. А мне повезло уехать».

Запах табака ударяет в нос всякому, кто входит в этот зал в центре Берлина. Гости сидят вокруг пустых столов, им подают только бутылки с водой и с безалкогольными напитками. Инструментальная группа – клавишные, уд и дарбука – занята проверкой звука. Скоро начнутся песни («Мне не нужны ни Фатх, ни Хамас, мне нужна Палестина») и речи. Там будут и двое изображающих Ясера Арафата. Вот такое скромное собрание палестинской общины в годовщину смерти Абу-Амара. Рахам, студентка-палестинка 19 лет, — ее фамилия не называется по просьбе ее родственников – сидит со своими друзьями за столом для молодых, смеется, делает «селфи». Рахам приехала в Берлин из Газы примерно десять месяцев назад вслед за своим старшим братом,  двадцатидвухлетним Саидом, который изучает медицину в больнице «Шарите» в Берлине. Сама она сейчас раздумывает, пойти ли по его стопам — или начать учиться генетике. Оба они закончили среднюю школу с высшими оценками, были приняты на учебу в Германии и расстались с семьей.

Для молодых людей в Газе учеба в Европе – почти единственный способ выбраться оттуда. «Я ждала три или четыре месяца, пока откроется пропускной пункт», — рассказывает Рахам. Она сидит рядом с братом в маленькой квартирке в студенческом общежитии на Потсдамерштрассе, которую они занимают вместе. «Виза моя была действительна только шесть месяцев. У многих моих друзей срок визы закончился до того, как открыли пропускной пункт. Они упустили свой шанс и остались в Газе. А мне повезло уехать».

Брат и сестра говорят, что хотели бы никогда не возвращаться в Газу. «Я думаю, что на данном этапе все стремятся покинуть Газу, — говорит Рахам, — независимо от возраста или положения. Потому что ситуация там нестерпима. Понятно, что мои друзья хотят уехать. Они видят, что Саид и я уехали – и живем хорошо. Все тихо-мирно, множество возможностей, ты можешь работать, можешь учиться. Но для того, чтобы покинуть Газу, нужны деньги и очень хорошие отметки».

Первым в семье уехал из Газы Саид. Он рассказывает, что родные не без труда согласились с его решением. «Отец хотел, чтобы я остался в Газе, потому что я – единственный сын. В палестинских семьях сын – очень важный член семьи. Он продолжатель рода. Я ношу фамилию, которая передается из поколения в поколение. Поэтому он хотел оставить меня в Газе. Он сказал мне: «Ты можешь жениться на своей двоюродной сестре, ты можешь учиться здесь. Я куплю тебе машину». Но Саид решил, что в Газе у него нет будущего. Он чувствовал, что ситуация там ухудшается с каждым днем. Другим вариантом, с точки зрения отца, было уехать в Египет, но Саид от этого отказался – помимо прочего, из-за тамошней политической нестабильности. Высокий престиж германского образования и символическая стоимость обучения решили дело в пользу Берлина.

«Конечно, мне было очень трудно покинуть Газу, оставив за спиной семью, мою культуру, все, что было там моим, — говорит Саид. – Но сейчас я думаю, что это был самый лучший выбор, который я сделал в жизни. Особенно решение отправиться в Берлин. У меня ведь не было никакого представления о мире. В Газе ты обязан думать определенным образом, жить определенным образом. Твой язык, твоя культура, твои друзья – все здесь очень жестко. Невозможно ничего изменить».

Ленинградский роман

Семейная история Саида и Рахамы своеобразна, но не вовсе уникальна по меркам Газы. Отец семейства, Махер, как и многие палестинские мужчины, в молодости учился в Советском Союзе. Там в Ленинграде (нынешнем Санкт-Петербурге) в середине 80-х годов он встретил свою будущую жену Ирину, уроженку Украины. Они оба учились в Академии художеств. Молодая пара несколько лет жила в России и там родилась их первая дочь. Потом они перебрались в Газу, и там Ирина, полная атеистка, начала приобщаться к мусульманским традициям (история Ирины, и других русских и украинских женщин, живущих в Газе, была опубликована в приложении к «Гаарец» в прошлом сентябре и на сайте РеЛевант — прим редакции РеЛевант). И эта семья, как многие другие в Газе, пострадала в ходе одной из войн между Израилем и Хамасом. Башар, племянник Махера, погиб в январе 2009 г., когда две мины, выпущенные израильтянами, разорвались рядом со школой УНРА в лагере беженцев Джебалия, неподалеку от дома, где проживает семья. «Я не видела взрыва, — вспоминает Ирина в телефонном интервью, — но я видела людей, выскочивших на балконы и кричащих что-то. Они кричали из-за того, что видели. Потом стали подъезжать амбулансы. Врачи были все в крови. Было множество носилок, на них выносили людей».

Фото: Ирина и Махер, семейный архив

Несколько лет назад Ирина и Махер посадили рядом с домом деревья. Но их месяцами не поливали, и деревья погибли. Подача воды была сокращена из-за нехватки электроэнергии, и Рахама вспоминает, как ее отец вставал ежедневно в четыре утра, чтобы наполнить баки и обеспечить семью водой на день. После соглашения о примирении между Фатхом и Хамасом наступило незначительное улучшение, признает Ирина: вместо четырехчасовой подачи электричества, к чему они привыкли за последние месяцы, иногда случались дни, когда электричество подавалось по восемь часов подряд. Водоснабжение по-прежнему остается нерегулярным, и вода течет из кранов в основном ночью. Пропускной пункт Рафиах после примирения открывался на несколько дней, но потом его снова закрыли, и Ирина полагает, что террористическое нападение у Эль-Ариша оставит его закрытым еще надолго. Старшая дочь Ирины и Махера в минувшем году уехала из Газы и сейчас живет в Бельгии. Она получила там убежище вместе с двумя своими дочерьми – одной шесть лет, другой несколько месяцев, она родилась уже там. Она надеется, что ее муж и родители вскоре присоединятся к ней, но до сих пор попытки родителей выбраться из Газы оставались напрасными. Пограничный пункт Эрез на границе с Израилем для них закрыт, а пункт Рафиах даже в лучшие дни открывается лишь спорадически. Из разных источников поступают сообщения, что продвижение в длинном «списке ожидания» стучащихся в эти ворота достигается обычно взятками в тысячи долларов пограничниками с обеих сторон.

До прихода к власти в Газе Хамаса Махер был человеком влиятельным – он возглавлял отдел планирования и строительства в Министерстве строительства в секторе Газы. После переворота он потерял свою должность, а в прошлом году выплаты, которые он продолжал получать от администрации в Рамалле, существенно сократились. Главный источник доходов, который позволяет Ирине и Махеру существовать и оплачивать проживание и учебу детей в Берлине – это искусство. Муж и жена создают картины в стиле, который они называют «традиционное палестинское искусство», и продают свои работы за границу, главным образом состоятельным палестинцам.

Снять хиджаб

Подростком, рассказывает Саид, он определял себя как мусульманина, но с тех пор ситуация изменилась. Ближе к окончанию средней школы он начал задаваться вопросами, на которые, по его словам, не находил ответов в рамках религии. «Моя семья не является религиозной на 100%. Поскольку моя мама – русская, а папа палестинец, я никак не мог полностью определиться с этим. И по сути это было хорошо – потому что оставляло нам свободу выбора. Обычно в этом обществе у тебя нет свободы выбора, если ты скажешь «я христианин», люди вокруг посмотрят на тебя и скажут: «О чем ты? Здесь это не принято». Но у нас была свобода выбирать нашу религию, наш способ мышления». По его словам, закрытый характер палестинского общества усилился со времени прихода Хамаса к власти. «Я думаю, Хамас выбрал неправильный путь – учить людей, что хорошо, а что плохо. Они стали применять силу, они стали стрелять в людей на улицах. Люди оказались обречены на тяжелую жизнь – только потому, что родились там».

Вместе с тем, и брат, и сестра убеждены: жители Газы считают, что Хамас – единственная сила, которая дает им надежду на то, что земля Палестины в один прекрасный день снова станет их землей. «Палестинский народ готов умереть за свою землю», — говорит Саид. По его словам, помимо жестокого подавления несогласных, именно эта вера помогает Хамасу сохранять власть.

В отличие от брата, Рахам определяет себя как мусульманку. Она соблюдает принятые в исламе правила приготовления пищи и говорит, что хотела бы выйти замуж за мусульманина, предпочтительно – палестинца. Однако в Берлине она перестала носить хиджаб – о чем в Газе она и подумать бы не могла. Когда я спрашиваю ее, поддержал ли брат это решение, Рахам отвечает, что он по сути подтолкнул ее к этому, чтобы люди здесь не смотрели на нее как на «чужую». «Здесь никто не может приказать тебе носить хиджаб – ты решаешь сама. Но там, по нормам религии, культуры, ты обязана носить его, — говорит она и размышляет о своем будущем в случае, если бы она осталась в Газе. – Если бы я училась там, мои шансы найти работу были бы очень низки. Я бы стала одной из безработных. Там у меня не было будущего. Я бы вышла замуж, замкнулась бы в рамках семьи, рожала детей и сидела дома».

Помимо интеллектуальной открытости, к которой брат и сестра приучились в своей русско-палестинской семье, их смешанное происхождение наделило их и другим важным опытом: чувствовать себя на своей родине «другими». «Думаю, в этом были свои хорошие и свои плохие стороны, — говорит Саид. – Когда мы играли в футбол, приятели всегда кричали мне “русский, русский!”. Мое прозвище было “русский”, — вспоминает он. — Но, с другой стороны, в моей внешности есть что-то азиатское, и меня звали также “китайцем”, и это было не особенно приятно. Я слышал такое очень часто, по десятку раз в день. Ты можешь себе представить, каково это – слышать это каждый день, видеть, как люди на тебя косятся?».

Рахам говорит, что для нее быть «русской девчонкой» или «дочерью этой русской» было как раз позитивным переживанием. «Я говорила с мамой только по-русски – и дома, и на улице. Иногда отец начинал упрямиться и требовал, чтобы мы перестали. Например, в магазине. Мама тоже порой говорила мне “хватит говорить по-русски”. Я ей отвечаю: “Мама,  кончай, что за глупости. Не беспокойся, они и так знают, что ты русская – они же слышат твой акцент”».

Саид говорит, что его жизнь в Газе в качестве полу-русского – одна из причин, по которым он никогда не вернется туда. «Если у меня будет семья, члены которой будут не похожи на палестинцев, к моим детям будут относиться так же, как относились ко мне. И дети не будут счастливы. Я не вернусь туда, если только культура там не начнет меняться, становиться более открытой, и люди не станут с уважением относиться к тому, как другие выглядят и как другие думают».

В противоположность брату, Рахам говорит, что никогда не чувствовала себя в Газе чужой.  Зато она описывает ситуации, которые побуждали ее чувствовать себя «нежелательным элементом» как раз в Берлине. Один раз, рассказывает она, некая женщина принялась оскорблять ее друга и ее за то, что они говорили по-арабски в метро. «Это ведь Берлин. Здесь все можно. Здесь есть «мульти-культи» (распространенное выражение в немецком для обозначения мультикультурализма, характеризующего  Германию, и в особенности Берлин). Здесь можно услышать китайский, английский, французский, так почему же мы не можем говорить по-арабски?» — спрашивает она и говорит, что не видит своего будущего в Германии, несмотря на то, что безусловно намеревается остаться в Европе.

По словам Саида, он предпочитает проводить время со своими друзьями-«космополитами», а не с палестинцами, для того, чтобы больше соприкасаться с другими культурами. Его подруга — японка. Недавно он был с ней в Японии и говорит, что страна очаровала его (за исключением привычек японцев на работе). Он признается, что ему хорошо в Берлине, но, несмотря на его любовь к этому городу, он не видит свое будущее здесь. «Я не уверен, что захочу, чтобы мои дети росли в этой стране, в этой культуре. Прекрасно жить здесь в качестве студента, но я не могу себе представить, что мои дети вырастут в рамках этой культуры. Мне приходилось общаться с немцами. Это прекрасные, достойные уважения люди. Но, на мой взгляд, они немного холодноваты, гораздо менее эмоциональны, чем люди там, откуда я родом. То, как они общаются друг с другом… Я не могу себе представить, что мои дети будут говорить со мной по-немецки или думать на немецкий манер».

 

Оригинал статьи на сайте «Гаарец»

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x