Гражданин мира

Фото: flickr. com

Америка, которую у нас не отнимут

Они подарили мне ту Америку, которую я люблю, страну доброты и благородства, ту страну, в которую мне до сих пор хочется верить, хотя порой верить в нее бывает не так уж и просто.

В июле, накануне Дня Независимости, многие из нас (ну ладно, пусть не многие, но как минимум некоторые) размышляли об этой странной и беспокойной стране, которая теперь стала для нас своей.

Для меня Америка, «моя» Америка — это сумма тех сотен (тысяч?) людей, с которыми я пересекался в разные времена. Я забыл большинство из них – забыл их лица, их имена — но многие из этих встреч были хоть на мгновение, но поучительны, и они подарили мне ту Америку, которую я люблю, страну доброты и благородства, ту страну, в которую мне до сих пор хочется верить, хотя порой верить в нее бывает не так уж и просто.

Итак, я хотел бы вспомнить некоторых из этих людей… Я бы хотел вспомнить Пи-Ви, крохотного мексиканца, с которым мы вместе работали садовниками в оклахомском университете. Пи–Ви когда-то был наездником на скачках, и видимо, довольно известным (он мне говорил, что билборды с его физиономией – это было начало 90-х – еще можно было увидеть на дорогах в восточном Техасе), но потеряв левую ногу во время уборки урожая, он вынужден был все бросить и заняться черной работой за 5 долларов в час…

Пи-Ви называл меня «наш немец», и когда я выразил некоторое удивление по этому поводу, он объяснил, что «а как же еще» – я не говорил по-испански, значит, не был мексиканцем, у меня был «странный» английский (ну, вы понимаете, все эти «Дэвиды Копперфильды», так мы учили английский в нашей ленинградской школе) – понятно, что я не американец, так что ж остается…немец, конечно! Однажды я навестил его в его трейлере, в глухой сельской Оклахоме. Пока Пи-Ви пристегивал свою деревянную ногу, его жена вышла поздороваться со мной, и я был потрясен, встретив самую красивую женщину, которую я когда-либо видел. Мы жарили барбекю, пили Будвайзер, и он шутил (ну, не такая уж это была и шутка), что это его «трофейная жена». Джилл улыбалась загадочно и смотрела на него с любовью. Он не думал, что она останется с ним после аварии, после того, как он потерял и славу, и доход, но… она осталась, и теперь они жили в разбитом трейлере, в нескольких милях к востоку от Бинджера. Перед уходом они подарили мне их единственный телевизор — тяжелый, в деревянном корпусе, мой самый первый американский телевизор. Я пытался отказаться, но они настаивали.

Иногда я думаю о них.

И иногда я думаю о Глории, видавшей виды афро-американке, довольно сильно пьющей. Глория была возраста моей мамы…

Она была посудомойщицей в пиццерии, где я работал на доставке. Глория утверждала, что «жалеет» меня, потому что я так далеко от «своих». Ее сочувствие было мне дорого. После долгой и особенно утомительной смены она часто ждала меня в ресторане, приготовив мой любимый сэндвич с котлетой, чтобы я мог взять его домой и поделиться с  сыном. Она всегда называла меня «мой миленький». Когда я заехал в пиццерию, чтобы попрощаться – я уезжал из Оклахомы навсегда, она обняла меня и немного поплакала. Она сказала: «Я буду молиться за тебя, мой миленький».

Судя по всему, она так и сделала. Я никогда не молился за нее, но иногда думал о ней, надеюсь, это тоже неплохо…

Я также думаю о том полицейском, которого вызвали из-за драки, в которую я ввязался, доставив пиццу на какую-то сомнительную вечеринку в университетской общаге. Его вызвали справиться с хулиганом (со мной), но, оценив ситуацию, он решил, что в защите нуждаюсь я – он объяснил инициатору драки, что подавать заявление в полицию было не в его интересах.

«А как еще можно относиться к этим привилегированным ублюдкам?» — проворчал он на пути к своему крузеру. На следующий день он заехал в пиццерию, уже в штатском. «Просто хотел взглянуть на тебя, брат, узнать, как у тебя дела, все ли ок» — сказал он просто. Мне было сложно понять его тягучий южный акцент. Я думаю о нем иногда.

И я думаю о том чуваке, о Крисе.

Я всегда думаю о нем как о персонаже из фильма «Большой Лебовски» – он был похож на него, правда. Это было в начале января, поздно ночью, во время побившей все рекорды снежной бури, которая парализовала маленький иллинойский городок, где я жил в то время, и где в силу жизненных обстоятельств оказался на тот момент бездомным. Он заметил меня, сидящего в машине с включенным для обогрева двигателем. Крис (не уверен, что его звали именно так) вышел из своего дома и по сугробам добрался до моей машины. Быстро оценив ситуацию, он немедленно пригласил меня к себя и заверил, что я могу оставаться с ним сколько надо, пока «ты не разберешься со всей этой фигней».

Мы выкурили косяк, выпили пива, он разморозил и разогрел в духовке пиццу. Потом он терпеливо выслушал Историю Моей Жизни (которая в то время казалась мне самой знаменательной исторической хроникой со времен Эпоса о Гильгамеше). Я прожил с ним неделю или две, пока, как говорится, не встал на ноги. Он отмахнулся от моего предложения заплатить и предложил, чтобы вместо этого я время от времени покупал бы у него восьмушку травы. Я это и делал пару раз, но, честно говоря, никогда не курил много и не нуждался в большом количестве марихуаны. Однажды, несколько месяцев спустя, я заскочил к нему — просто поздороваться, но его там уже не было, новые жильцы сказали, что Крис переехал в Висконсин. Или Мичиган. Или Айову…забыл, куда.

В общем, я иногда думаю о нем.

Я думаю обо всех этих людях и многих других, которые для меня и составляют «мою Америку». Я думаю о них – об их простой доброте, об их незаметной щедрости, об их великодушии. Я думаю о том незамысловатом человеческом добре, которое для меня до сих пор (вот такой я наивный) ассоциируется с Америкой, с «моей Америкой», и в глубине души я знаю, что никто никогда у нас этого не отнимет.

Автор – профессор истории в университете Ситон Холл (США)

Перевод Аллы Борисовой

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x