Арабский мир

Мухаммед Аль-Манди. Фото: Miriam Alister, Flash-90

Его путь: от ненависти к миру

"Так же, как многие израильские военные после выхода в отставку начинают желать мира, так и я пришёл к выводу о невозможности уничтожения Израиля. Я понял, что у "иного" – у еврея – тоже есть право на жизнь, как и у меня. Главное, чтобы осуществление этого права не происходило за счёт моих прав и прав моего народа. Здесь на всех хватит земли и страны".

Мухаммед Аль-Манди – израильский палестинец, бывший в рядах ФАТХа, а теперь борющийся за мир.

Мухаммед Аль-Манди, председатель палестинского комитета по интеракции с израильским обществом, родился в Кафр-Сабете, деревне, разрушенной в 1948-м году. Он вырос в Дабурии, у подножья горы Тавор, и после войны 1967 года эмигрировал из Израиля и присоединился к ФАТХу. Аль-Манди – палестинец, стремящийся к миру. Он отличается от других независимостью суждений и не выражает позицию истеблишмента.

Мы знакомы уже много лет, десятки раз встречались и сотни часов беседовали. Он – гордый палестинец, разбирающийся в политической ситуации, в израильских реалиях и занимающий активную позицию. Если и этого недостаточно, добавлю, что он неисправимый гуманист. Либерман и Нетаниягу поняли, что тот день, когда победят идеи Мухаммеда Аль-Манди, будет первым днём окончания конфликта и началом мира. Видимо, они этого очень опасаются, поэтому запрещали его въезд в Израиль на протяжении долгих лет.

На прошлой неделе мы встретились с ним в Рамалле. Утром того дня президент ПА Махмуд Аббас заявил, что Нетаниягу является самым серьёзным препятствием на пути к миру, а вечером об опасности Нетаниягу говорил юридический советник правительства.  Аль-Манди уже всё повидал. Он не переживает из-за разных мелочей, и  трудности не заставляют его опустить руки. Он борец за свободу и пацифист. На стене его кабинета висят фото с изображением горы Тавор, развалин на том месте, где находилась его деревня, и портрет его матери – особой, несравнимой с другими женщины. Он – ребенок «Накбы»,  боец в рядах ФАТХа, деликатный человек и радушный хозяин.

«Его так и не похоронили, а бросили в колодец с другим убитым, и всё»

Упоминание в разговоре горы Тавор вызывает в нём гордость и пробуждает детские воспоминания. Он говорит: «Я часто поднимался на эту гору, чтобы смотреть с неё вдаль. Гора Тавор – это надежда. Всякий раз, когда я совершал восхождение на гору Тавор, чтобы уединиться и поразмышлять, меня преследовала мысль о том, почему всё устроено так неправильно. И тогда у меня не было ответа на этот вопрос».

Сейчас ему 70 с небольшим лет. Первые воспоминания его жизни связаны с «Накбой»: «В 1948 году моего брата убили евреи. Ночью отец отправился его искать в полях вокруг деревни Саджера – Кфар-Тавор. Ночью было темно. Время от времени отец зажигал свою зажигалку, чтобы понять, где он находится. В поле он наткнулся на тело моего брата. Он прикоснулся к нему и почувствовал руками кровь. Он вернулся домой и ничего не рассказал моей матери. Только моему дяде он раскрыл эту тайну, а матери сказал, что мальчик уехал в Сирию с колонной беженцев».

«Его так и не похоронили, а бросили в колодец с другим убитым и всё. Через год мой отец умер от горя и тоски и оставил мать одинокой, скорбящей вдовой. Несмотря на страшное горе из-за разрушенной деревни и смерти отца, у неё осталась надежда на возвращение моего брата. До своего последнего дня она очень гордилась им. Мать прожила долгую жизнь и скончалась в 2000-м году».

-Как она всё-таки узнала правду?

«Случайно. Из-за того, что в результате войны 1948 года мы лишились всего имущества и стали бедняками, матери приходилось каждый день работать, чтобы содержать семью. Каждое утро она отправлялась искать работу в Кфар-Тавор или Месху. Однажды один из её работодателей, еврей, который каждый день отбирал для работы несколько женщин из тех, кто ожидал работу, не выбрал её.  Подрядчик, который её привёз, пытался его уговорить: «Она вдова, похоронила сына и сама растит маленьких детей». Еврейский работодатель стал спрашивать, откуда она, и о том, что случилось с моим братом. И потом сказал ей прямо в лицо: «Эта собака начала в нас стрелять и стреляла до тех пор, пока у неё не закончились патроны». На вопрос матери о том, что они с ним сделали, он отказался отвечать, но она сама всё поняла».

-Такое детство не породило в вас ненависть?

«В те далёкие дни я всё время думал только о том, как бы отомстить. Я готовил себя к тому, что однажды смогу отомстить за кровь моего брата. Но не только из-за этого моё детство было тяжёлым. У нас всегда не хватало денег, и когда все дети уезжали на экскурсии, мы оставались дома. Моё детство было ежедневным страданием, и все проблемы переплелись между собой».

Мухаммеду Аль-Манди знаком весь диапазон эмоций – личных и национальных, но главное в том, что эти воспоминания он долгие годы отталкивал. Он встал со стула и ушёл в другую комнату. Через несколько минут он вернулся со стаканом воды в руке и продолжил свой рассказ: «В школе мы встречались с еврейскими детьми, которые приезжали к нам в гости. Я в первый раз увидел еврейских сверстников, когда учился в 5 классе.  С одним из них, по имени Дани, мы стали приятелями. Некоторое время спустя нашу школу повезли в гости к ним, в кибуц Эйн-Дор. Принимали нас очень хорошо, и я произносил приветствие, потому что знал иврит лучше всех. Всё это породило во мне тяжёлые сомнения. Получалось так, что есть евреи, которые убили моего брата, и есть Дани и другие ребята, с которыми я познакомился. Я разрывался изнутри, пытаясь определиться: какие они, евреи, друзья или убийцы?»

-Твоя мать тоже испытывала смешанные чувства по отношению к евреям?

«Моя мать была женщиной невероятной внутренней силы. После того, как она овдовела, ей предлагали снова выйти замуж. Но она категорически не соглашалась, не хотела, чтобы кто-нибудь другой «командовал детьми». Так она говорила. Всю свою жизнь она боролась за нас. Она трудилась в поле, в жару и в холод, чтобы одеть и прокормить нас. Она научила нас гордости, умению не сгибаться перед трудностями. Не воровать, даже, если бедность одолевает. И всегда помнить о морали. Она научила нас и национальному самосознанию, объяснила, кто мы и откуда».

-И откуда же вы?

«Из Кафр-Сабет. Наши земли были присоединены к Явниэлю и к Сде-Илану. Когда матери доводилось работать на наших бывших землях, которые отошли к черкесам из Кафр-Камы или евреям из соседних поселений, она горько плакала. Иногда она показывала нам развалины нашей деревни и нашего дома. И всегда она старалась сохранить в нас надежду на то, что придёт день, и мы вернёмся обратно».

-Как вы жили с таким эмоциональным багажом?

«Я был юным, много читал, и в голове возникало много разных вопросов. Например, что из себя представляет Израиль, и какое это государство имеет отношение к моей национальной самоидентификации? Это были первые дни федаюнов – воинов – которые проникали в Израиль через сирийскую границу. С одной стороны, я говорил себе, что то, что они делают – убийства мирных граждан – это неправильно. С другой стороны, действия Израиля я тоже считал слишком жёсткими и ошибочными.

В 1966 году, через неделю после того, как был отменён режим военного управления, мы с друзьями отправились в базарный день в Афулу. Одно зрелище до сих пор не стирается из моей памяти: я видел босую еврейку, которая держала свои туфли в руках и била ими араба только потому, что он араб. Я оказался посередине – между федаюнами, которые убивают, и еврейкой, которая унижает. С детства я стремился к компромиссам и пытался всех мирить. Я ненавижу оружие, ненавижу армию и военную карьеру. Я против войны и против насилия».

-Как же так получилось, что вы оставили свой дом и вступили в тогдашнюю организацию ФАТХ?

«Сразу после войны 1967 года Гистадрут проводил экскурсии по оккупированным территориям. С такими экскурсиями я посетил Восточный Иерусалим, Бейт-Лехем, Наблус и Дженин. В Рамалле мы зашли в магазин одежды и общались с местными жителями. Я спрашивал их о том, почему, с их точки зрения, арабские армии разбиты? Почему Израиль одержал победу? Один из местных отозвал меня в сторонку и спросил, хочу ли я стать федаюном, воином? Меня сотрясала мелкая дрожь. Он увидел, в каком я состоянии, и не стал давить. Он только сказал мне, в какие часы находится в этом магазине, и я продолжил экскурсию с группой».

«Целую неделю я колебался, но, в конце концов, решил, что да, я хочу стать воином. Потому, что не было никакой надежды. Потому, что невозможно было провести черту между личным и общественным. Семейная травма и национальная трагедия соединились с унижением. Всё это не оставило мне иного выбора. Ещё и ещё раз я говорил себе: это верно, что я против насилия, но обстоятельства жизни принуждают тебя к этому. Выйди и начни воевать против отчаянья».

-Можно сказать, что Мухаммед Аль-Манди оформился, как личность и сформировал своё мировоззрение в организации ФАТХ?

«Всегда проводились лекции и политические встречи, на которых была одна линия: мы против сионизма и оккупации, но не против евреев, – говорит он. – В борьбе я обрёл надежду и нашёл друзей – таких, как я. Там, именно там, мне предоставили инструменты, позволившие преодолеть многие из моих внутренних дилемм».

-Но вы вступили в противостояние с государством, в котором родились, и в котором проживает ваша семья.

«Национальная компонента сильнее, чем личная. Но и находясь в рамках национальной концепции, я всегда оставлял в мыслях место для «иного». После долгих лет, наполненных чтением, учёбой и полемикой, я пришёл к выводу, что оба наших народа стали жертвами политики колониализма. Ведь не только Израиль воюет с нами, но и диктаторы в разных странах воюют против своих народов – и все они служат своим личным или колониальным интересам. Я всегда ищу более широкие аспекты конфликта, возможно, именно по этой причине я никогда не входил в центральное течение ФАТХа. Я помню тот вечер в 1977 году, когда партия «Ликуд» пришла к власти в Израиле. Все у нас были тогда в ужасе, а я говорил, что, может быть, именно с ними нам удастся прийти к соглашению».

-Вы были в Палестине, в Иордании, в Бейруте, Дамаске, Тунисе. Теперь вы в Рамалле. Где вы считаете себя своим? По каким краям скучаете?

«Я не скучаю. Я вернулся в Палестину в 1996 году после подписания Ословских договорённостей. В те дни скончался мой брат, и я поехал на похороны, но не испытывал ностальгии. В детстве мы однажды со школой поехали на озеро Кинерет и должны были написать сочинение об этой экскурсии. Все мои одноклассники писали о природе, о красоте и о воде, а я написал сочинение о том месте, где мне будет хорошо, и я буду счастлив. С тех пор во мне ничего не изменилось. Я чувствую себя дома только там, где есть возможность обустроить всё так, как мне нравится. После того, как нас изгнали из Иордании (во время событий «чёрного сентября» 1970 года), были такие, кто с ностальгией вспоминал об Иордании. А потом – о Сирии, о Ливане или прекрасном Тунисе. Но я никогда не тосковал о прошлом».

-Как произошло, что из воина вы превратились в человека мира?

«Даже в 1970-е годы я позволял себе говорить о мире. Да, я воевал. В Караме (Иордания) и на всех фронтах приходилось воевать и убивать. А что дальше? Так же, как многие израильские военные после выхода в отставку начинают желать мира, так и я пришёл к выводу о невозможности уничтожения Израиля. Я понял, что у «иного» – у еврея – тоже есть право на жизнь, как и у меня. Главное, чтобы осуществление этого права не происходило за счёт моих прав и прав моего народа. Здесь на всех хватит земли и страны.

-Как вы видите будущий мир?

«Прекращение оккупации, создание палестинского государства, установление с Израилем добрососедских отношений, основанных на личных связях между лидерами и народами, и служащих продвижению взаимовыгодных интересов. Для этого не потребуется много времени после того, как произойдёт мир и исчезнет напряжение. Если бы я мог, я снова и снова спрашивал бы главу израильского правительства о том, есть ли у него какая-нибудь стратегия, позволяющая сохранение Израиля в регионе на длительное время?»

-Но ведь политика оккупации одержала победу, не так ли?

«Совершенно не согласен. Давайте подумаем о том, в чём произошли изменения. Изменение в палестинской позиции состоит из двух тенденций – отчаянья и оптимизма. Есть отчаявшиеся люди, но оптимизм всегда исходил от руководства, от Арафата до Абу Мазена.  Вначале это была надежда вас уничтожить, сейчас это надежда на сотрудничество с вами. Но эта надежда находится в опасности. Если мы не используем то время, пока Абу Мазен ещё у власти, чтобы сформулировать основы будущего сотрудничества, победу может одержать отчаянье».

«На израильской стороне большинство хочет лишь спокойно жить, как все люди. Даже солдат на поле боя не хочет умирать. Народ хочет мира, и у Израиля имеется военная сила, позволяющая установить мир. Но ваше руководство сеет страх и отчаянье. Для того, чтобы служить интересам ваших колониалистов они уничтожают любой проблеск надежды на сосуществование. Ваша политика запугивания проводится за счёт веры в лучшее будущее и оптимизма».

«Я верю, что в израильском руководстве произойдут перемены, которые позволят заново восстановить основу сотрудничества. И это усилило бы палестинские надежды на мирное сосуществование на этой части земли».

Герой интервью – председатель комиссии по интеракции с израильским обществом

Оригинал на сайте «Гаарец»

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x