Арт-политика

Дмитрий Быков на встрече с читателями. Фото: Mark Nakoykher, википедия

В марте об "Июне"

Оказывается, практики Большого террора разработаны советскими фрейдистами-расстригами, которые переквалифицировались в НКВД-шников и стали слугами/господами режима. А в третьей части романа события в стране в конце 30-х годов объясняются воздействиями текстов, сочиняемых для руководства «филологическим магом»...

Последний роман Дмитрия Быкова «Июнь», вышедший в прошлом году, очень уместно обсуждать именно под рубрикой «Арт-политика». Ибо он и есть всецело объект арт-политики (а сам Быков, разумеется – субъект). Этот текст, объемистый, но по меркам автора не слишком, являет собой простое, но сложно оформленное высказывание обо всем на свете, но прежде всего – о советской истории, о войне и мире, об интеллигенции и народе, о евреях и русских… Говоря конкретнее – роман состоит из трех частей, каждая со своим сюжетом и героями, объединенных временем и местом: Москва, последние предвоенные годы.

Роман Дмитрия Быкова «Июнь»

Начну с достоинств, правда, не абсолютных. Быков пишет как всегда легко, заманчиво и вкрадчиво – да-да, он «вкрадывается в доверие» к читателю, погружая его в «атмосферу» (не столько историческую, сколько эстетическую), заражая своим пристрастным отношением к героям и прочим персонажам, к описываемым событиям. Этим ценным для беллетриста качеством автор наделен вполне. Хорошо отшлифованный, динамично выстроенный текст глотается почти незаметно – пока не начинаешь задумываться над «как», «почему», «да так ли все было», словом, пока принимаешь его на веру. А попытаешься взять его в тиски анализа – он уворачивается, выскальзывает.

Мне скажут – ну и не бери в тиски, мы же не в мастерской и не в пыточной. Верно, удовольствие от чтения, пусть несколько второсортное, тут можно получить, если особенно не вдумываться. Но меня в этом опусе многое раздражает, напрягает. Попробую объяснить, что именно, не пересказывая сюжетов.

В плане выражения – очень проблематична выбранная Быковым форма «романа с ключом». У большинства персонажей есть более или менее легко распознаваемые прототипы, хотя иногда о них приходится гадать. Главный герой первой части – подразумеваемый Давид Самойлов в юности. Это вычисляется отчасти по деталям биографии – ИФЛИ, стихи, отец-врач, отчасти методом исключения: не Слуцкий, не Коган, не Наровчатов, не Всеволод Багрицкий.

Борис Гордон из второй части – явный Самуил Гуревич, журналист, гражданский муж Ариадны Эфрон в период между ее возвращением в СССР и посадкой. В Игнатии Крастышевском, герое последней части романа, обнаруживается некоторое сходство с писателем Кржижановским, обретшим известность лишь в последние десятилетия. А вокруг — упомянутые выше ифлийцы, и Михаил Кольцов, и Галич, и Арбузов, и Булгаков, и Эрдман, и Цветаева с Сергеем Эфроном – тени, бесплотные тени… И предусмотренный автором эффект – удовлетворение читателя от угадывания, от заглядывания под полупрозрачные маски: удовлетворение не высшего разряда.

Смущает также то, что Быков таким способом предоставляет себе полную свободу действий во внутренних мирах своих героев, в сфере их мыслей и чувств. Но ведь это, скажут мне, проблема всякой исторической беллетристики. Любой писатель, вкладывающий свои слова в уста императора Веспасиана или Генриха IV, Наполеона или Пушкина, Иосифа Прекрасного или Иосифа Сталина – ставит себя и читателей в весьма проблематичное положение. Да ведь в российской словесности есть и памятный прецедент – Катаев с Алмазным его венцом, возбудившим в свое время столько толков.

Но у Фейхтвангера, братьев Манн, Тынянова или Роберта Грейвза не было двусмысленной игры с «тот – да не совсем». А Катаев в своем «романе», эпатажном лишь по тем временам, обнажал и подчеркивал субъективность любых мемуаров…

Впрочем, главное в «Июне» содержание, то есть высказывание Быкова о мире – на мой взгляд, неясное и выспреннее. Роман ведь о том, куда пришел «советский проект» к началу 40-х. И — почему. Фоном повествования является Большой террор: расстрелы, посадки, вербовки; страх, демагогия, шпиономания, социальная шизофрения. В живописании этого фона писатель последователен и однозначен. Люди впадают в уныние или истерику, перестают углубляться и улыбаться, замыкаются в себе, боятся шутить и вообще проявлять чувства. Текст полнится хлесткими характеристиками-афоризмами: «В их логике надо быть честным. В уме, таланте, даже и доброте всегда подозревается притворство, а плохой – значит подлинный, плохие в безопасности. Но спасут ли плохие, когда придется?» Или: «…все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне – истинной катастрофе для тех, кто знал и любил свое дело. Но у этих-то, у неумеющих, никакого дела не было, они делали чужое, и потому в них копилась злоба, а единственным выходом для злобы была война». Или: « — Разуй глаза наконец! – закричал отец шепотом. – Союз с антисемитами! Кто мы такие, если не антисемиты?». Цитаты такого рода можно множить.

Все это во многом верно, а во многом неточно и анахронично (например, надо быть слишком уж проницательным человеком, чтобы в 1937 году распознать антисемитские тенденции советской политики).   Но самый интересный вопрос тут: кто эти «они»? Ответ, вроде бы, ясен: Сталин и партийно-государственный аппарат. Но если читать внимательно, то становится ясно: отнюдь не только они, по Быкову, повинны в крушении революционной мечты. Во второй части романа сказано вполне внятно: «Внезапно оказалось, что в стране существует народ, и теперь он внятно заявил о себе… Все дежурные проклятья коричневой чуме были забыты… Народ желал раздуваться вширь… Народ торжествовал. Не было ничего отвратительнее народа». Так что – нечего все валить на «верхи».

Правда, это не авторский текст. Слова принадлежат Борису Гордону (тому самому, что «за Самуила Гуревича»), Высказывание, стало быть, на его совести, а он человек не безгрешный и, конечно, способный ошибаться. Он сам сотрудничает с «органами», а в финале своей истории, пережив арест Али и крушение своих и без того не слишком стойких убеждений, превращается в ультимативного еврея-русофоба, мстящего за свои личные и коллективные невзгоды народу-чужаку в лице свежей русской девушки. Он «употребляет» ее с высокомерным наслаждением (смотри поэму Эдуарда Багрицкого «Февраль»). А Быков — он вовсе не обязан солидаризироваться с этим мстительным чувством, он вообще враг всякого национализма и просто «держит свечку».

Но и это еще не предел авторского постижения реальности. Текст романа изобилует всяческими знаками судьбы, предопределенности, намеками на разлитое повсюду мистическое зло. В некоторых ключевых местах романа озвучивается концепция вовсе уж глобальная: мир, переполнившись злодейством и грехом, должен быть уничтожен/спасен страшной, всеуничтожающей войной. Первая мировая была первым актом этого действа, а наступающая должна стать финалом. При таком раскладе и неудавшийся коммунистический эксперимент оказывается лишь частным случаем развертывающейся и вполне заслуженной вселенской катастрофы.

Ну, а если для кого-то это слишком метафизично, можно задействовать и конспирологическую объяснительную схему. Оказывается, практики Большого террора разработаны советскими фрейдистами-расстригами, которые переквалифицировались в НКВД-шников и стали слугами/господами режима. А в третьей части романа события в стране в конце 30-х годов объясняются воздействиями текстов, сочиняемых для руководства «филологическим магом» Крастышевским. Это, правда, в рамках его же полубезумной логики.

В том-то и дело – автора невозможно «поймать» на каком-либо ответственном и последовательном высказывании: все они эпатажные, провоцирующие, игровые – и все принадлежат вымышленным персонажам, сколь бы те ни были похожи на реальные исторические фигуры. Говори Быков от себя – пришлось бы приводить более веские аргументы, вступать в полемику, стоять обеими ногами на почве реальности и рациональности. А нашему автору, как всегда, сподручнее отрешаться и воспарять, довольствуясь монологом: сбивчивым, вдохновенно-невнятным, пузырящимся.

Нет, присутствуют в этом опусе и отрадные моменты. Есть тут остроумные суждения и сравнения, вроде: «…стране, как женщине, попросту казалось, что ей должны изменять… И, всюду прозревая измену, страна… то закидывала благодеяниями, то мучила подозрениями, то ласкалась, то плакала, то скандалила, придравшись к какому-нибудь формализму».  Быкову даются убедительные описания душевных состояний героев в широком диапазоне, от отчаяния до счастья. И в то же время некоторые психологические ходы, вернее даже – скачки выглядят очень натянутыми, заданными. Я уж не говорю о том, что персонажи, которым отведена роль «отрицательных», неизбежно страдают косноязычием, или кривозубием, или нервным тиком, или гниловатым запахом изо рта.

В результате получилось довольно пикантное, хоть и не слишком питательное, чтиво, в котором «век» как бы и отражен в личных судьбах, но при этом сдвинут в область невнятной мифологии, загадочных предназначений, мистики крови и т.д. Быкову доводилось писать романы получше – но и похуже, это тоже верно.

 

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x