Интервью

Блокада Ленинграда. Авианалет. Фото: википдеия

Эмилия Ларина: «Блокада – это как болезнь»

Как только открылась Дорога жизни, нам удалось выехать – кроме меня, мама вывезла из блокадного Ленинграда дочку своей родной сестры, которая служила врачом в Ижорском батальоне, и еще одну еврейскую девочку. Мама рассказывала, что был такой слабый лед, что она от страха потеряла сознание – думала, что сейчас мы провалимся и погибнем.

Эмилии Лариной в этом году будет 78, но ее голос звенит, как колокольчик, а увлеченности своим делом и влюбленности в жизнь у нее хватит на десяток молодых. Химик, доктор наук, она не только до сих пор занимается своей профессией, но и возглавляет организацию блокадников Израиля, а также является заместителем председателя Центрального союза ветеранов. Совершенно непостижимо, как у нее хватает на все это сил и времени, но она искренне убеждена, что обязана вернуть долг стране, которая с такой щедростью ее приняла.

– Эмилия, сколько блокадников сегодня проживает в Израиле?

– Было около тысячи, сейчас уже, к сожалению, меньше. Вчера я обзвонила 27 человек, только пятеро из них могут выйти из дома, чтобы прийти на праздничное мероприятие, а нескольких уже нет в живых. В самой организации ветеранов Израиля было около 500 блокадников, в позапрошлом году туда вступили мы, организация блокадников Израиля, около 350 человек. Сейчас эта цифра, неверное, существенно меньше, потому что люди уходят. Тем ветеранам, кому я сегодня звонила, уже за 90. У блокадников средний возраст – 87-88 лет, самые молодые – те, кто, как я, в блокаду были детьми. Сейчас мы делаем альманах и собираем воспоминания блокадников, у нас уже записано около 70 воспоминаний. Их невероятно трогательно читать. Например, человек, который был парикмахером, рассказывает о том, как он был счастлив в блокаду помогать людям оставаться людьми.

Эмилия Ларина. Фото: семейный архив

– Это будет печатный альманах?

– Да, мы выиграли конкурс в Фонде «Генезис», и нам выделили на его издание 5000 долларов. Мы уже договорились с издателем, он нашел типографию. А недавно мы познакомились с женщиной, которая работала в Эрмитаже, и попросили ее написать для нашего альманаха, как спасали Эрмитаж во время войны. Она очень загорелась этой темой: «Я, – говорит, – теперь с блокадой засыпаю и с блокадой просыпаюсь, мне очень хочется написать об этом, чтобы отдать дань Эрмитажу и Ленинграду».

Понимаете, блокада – она как болезнь. У меня весь стол завален этой блокадой. Это комната моих внуков, и они мне все время говорят: «Бабушка, хотя ты и «стукнутая» блокадой, но освободи немножко стол». Они уже все фильмы посмотрели про блокаду, и про Таню Савичеву все знают, и, с одной стороны, я очень этому рада, а с другой – ну нельзя же быть такой одержимой.

– Просто подобное трудно забыть. Я знаю многих, кто «болен блокадой», и они передают эту память своим внукам. Тем более, что вы здесь все время заняты этой темой.

– Да. Уже несколько лет мы ежегодно проводим в Культурном центре в Тель-Авиве мероприятия, связанные с днем снятия блокады, там бывает небольшой концерт, кто-нибудь из блокадников делится своими воспоминаниями, мы показываем фильмы о снятии блокады, делаем интересные доклады. Мы никогда не забываем об этом дне, ведь 27 января – это для нас тоже День Победы. Вот сейчас с помощью фонда Керен Кайемет ле-Исраэль мы планируем увековечить память о 900 днях блокады – это будет роща около кибуца Рухама на юге стране. Там уже есть роща Высоцкого, будет роща детей, погибших в гетто, и роща блокадников. ККЛ дал нам автобус, мы съездили посмотреть место, установили там специальный столб. Каждый из нас получит соответствующий сертификат, где будет написано имя погибшего в блокаду, которое он хочет увековечить. Этот сертификат стоит больше 30 шекелей, и ККЛ ищет спонсора, чтобы сделать для нас скидку. А мы пока по всей стране собираем имена, уже собрали около 300 имен, и скоро, я надеюсь, будет роща. Также мы поддерживаем тесный контакт с Комитетом по внешним связям при правительстве Санкт-Петербурга, и Санкт-Петербург выделил средства для того, чтобы поставить памятник блокадникам в Иерусалиме.

– Какую-то материальную помощь Израиль оказывает сегодня блокадникам?

– Те, кто имеет социальную надбавку, дважды в год – в мае и августе – получают по 1600 шекелей, чтобы поправить свое здоровье. Мы сейчас обратились с письмом к Софе Ландвер, к депутатам кнессета, чтобы тем, кто не получает надбавку, тоже выплачивали эти 1600 шекелей, потому что и им нужна помощь. Кроме того, уже третий год через Координационный совет соотечественников в Израиле мы получаем для ветеранов, блокадников и инвалидов 60 бесплатных билетов в Санкт-Петербург на празднование Дня Победы, чтобы люди могли поехать навестить могилы близких. Так что мне кажется, государство позаботилось об этих людях, чтобы они не чувствовали себя ущемленными.

У нас во многих городах есть местные организации блокадников, их руководители входят в Совет блокадников, который я возглавляю. В Иерусалиме, например, у нас сейчас живут 100 блокадников, и там очень сильная организация, в Беер-Шеве тоже 100 человек. Мы всегда стараемся им помогать – людей поздравляют с днем рождения, с праздниками, делают какие-то небольшие подарки, оказывают необходимую помощь. Есть такие теплые дома во многих городах, где постоянно проводят какие-то мероприятия для блокадников и ветеранов. Вот в Нетании, например, почти каждый день есть какое-то мероприятие – концерты, спектакли, поездки, они очень активно работают.

Блокада Ленинграда. Фото: архив, википедия

– Сколько вам было лет, когда началась война?

– Я родилась в ноябре 1940 года, так что самой блокады я, конечно, не помню, я знаю о том, что происходило, только со слов мамы.

– Вы были там до конца или вас вывезли?

– Мама была со мной в Белоруссии у своих родителей, а когда началась война, она решила, что Ленинград никогда немцам не отдадут, и вернулась. Тут все и началось.

– Это было разумным решением – как показала история, у евреев в Ленинграде было больше шансов выжить, чем в Белоруссии.

– Да. Мамин брат успел вывезти бабушку с дедушкой из Белоруссии в Арзамас, а в 42-м году мама начала хлопотать, чтобы вывезти из Ленинграда в Арзамас меня, потому что я уже не ходила, начался рахит. И как только открылась Дорога жизни, нам удалось выехать – кроме меня, мама вывезла дочку своей родной сестры, которая служила врачом в Ижорском батальоне, и еще одну еврейскую девочку. Мама рассказывала, что был такой слабый лед, что она от страха потеряла сознание – думала, что сейчас мы провалимся и погибнем.

Блокада. Дневник Тани Савичевой. Фото: википедия

– А пока вы были в Ленинграде, мама работала? Чем вы жили?

– Нет, не работала, нам давали 125 грамм хлеба, и мама спасла меня рыбьим жиром. Папина родная тетя была фармацевтом, она жила в аптеке, их оттуда не выпускали, чтобы они ничего не вынесли, мама к ней ходила, и та давала ей пенициллиновый пузырек с рыбьим жиром. Мама закапывала мне эти капли в хлеб, и я его лизала. Представляете, эту гадость!

– Да, гадость действительно редкостная, но жизнь спасает.

– Когда вводили удостоверения блокадников, нужно было принести справку из ЖАКТа, я туда пошла, а мне сказали: да, конечно, вы же 900 дней были в блокаде, вот вам справка. Я пыталась объяснить, что это не так, что мы выехали, что нужно исправить, а мне говорят: нет-нет, у нас в домовой книге записано, что вы не выезжали из Ленинграда, ничего исправить нельзя. Потом папа мне объяснил, что нас не выписали, чтобы получать наши карточки. Ну и слава богу, может быть, они спасли кому-нибудь жизнь.

День снятия блокады. Фото: википедия

– А День Победы помните?

– Нет, но я помню, что папа пришел с фронта, а я его не подпускала к маме и все время кусала. Помню, как вернулся домой мамин младший брат – он хромал, на ноге была незаживающая рана, и ему все время делали перевязки. И помню, как пришел старший – он был Героем Советского Союза, командиром полка, и он вышел с этой звездой героя из машины, крытой брезентом, встал на подножку, и сказал нам: «Зовите всех детей, кого вы знаете и не знаете!». И мы понеслись по улицам всех звать. А когда перед нашим домом собралась огромная толпа детей, он откинул брезент, и вся машина оказалась заполнена игрушками. Нам он велел отойти в сторону и стал раздавать эти игрушки детям… Я вот сейчас говорю, а у меня мороз по коже. Я тогда рыдала так, что у меня пальто было до подкладки мокрое, потому что у меня ведь не было кукол. Дедушка мне сделал куклу из куска полена, мама ей нарисовала глазки, носик и ротик, и я укладывала ее спать, пеленала это полено и все время ходила с ним. А тут уходят другим детям немецкие куклы с закрывающимися глазами, гуттаперчевые, необыкновенной красоты, девочки их целуют, а мы с братом стоим и плачем. И наконец, когда уже почти ничего не осталось, дядя выносит ему машину, а мне куклу – принцессу с крыльями в белом платье, расшитом серебром. Она была такая большая, я ее сразу завернула в это мокрое пальто, чтобы никто не увидел и не отнял, убежала в дом и спряталась вместе с ней под кровать. Я с этой куклой потом не расставалась, привезла ее в Ленинград, и она долго еще сидела у меня на кровати.

– Какой институт вы закончили?

– Технологический институт Ленсовета. Техноложку. Вы не из Ленинграда?

– Нет я москвичка, но я хорошо знаю Ленинград, часто там бывала, у меня там жили друзья и родственники. Почему я сказала про Белоруссию – два моих троюродных дяди перед самой войной вывезли свои семьи из Ленинграда в Белоруссию к родственникам в деревню, и обе семьи погибли – их сожгли во время карательной акции.

– Семья моего папы жила в маленьком городке в Белоруссии, его отец был главным терапевтом города. В 37-м его арестовали, он был врачом в Акмолинском лагере жен изменников родины (знаменитый А.Л.Ж.И.Р., крупнейший советский женский лагерь – ред.), семья осталась в Белоруссии. И когда пришли немцы, моих бабушку и прабабушку закопали живьем. А дедушка остался жив, потому что был в лагере. Я до сих пор храню шкатулку, которую он мне подарил, когда мне было 7 лет – он на ней нарисовал, как я его обнимаю. Мой внук, когда ему было 9 лет, спросил меня, есть ли у меня что-нибудь ценное, что я могу оставить ему на память. И я сказала, что оставлю ему эту шкатулку – это главная ценность, которая у меня есть, потому что это память о моем дедушке, Семене Разанецком. И еще у меня есть медальончик моей пра-пра-прабабушки, который мама сохранила в войну и не обменяла на хлеб, я никогда с ним не расстаюсь. И я сказала внуку, что я положу его в эту шкатулочку, и когда моей внучке Ирис будет 12 лет, он ей его передаст. А он ответил: «Хорошо, бабушка, но ты не права. Потому что я думаю, что, когда мы тебя похороним, ты встретишься там со всеми Разанецкими. И тогда я приду на твою могилку, и скажу очень громко: «Ну, Разанецкие, вставайте, нашей Ириске 12 лет, у нее бат-мицва!» Вы все встанете, и ты сама наденешь ей этот медальон». Хотя это, конечно, не относится к делу…

– Ну как же не относится? Это жизнь, не было бы победы, не было бы и внуков. В каком году вы приехали в страну?

– В 1991. Я проработала в Ленинграде 25 лет в Институте высокомолекулярных соединений, занималась проблемами, связанными с целлюлозой, у меня было много научных работ, авторских свидетельств. Еще из Ленинграда я списалась с израильским Институтом волокна в Иерусалиме, и так получилось, что в апреле я приехала, а в августе уже вышла на работу. У них была группа, работавшая на стипендии Шапиро, в которой нужен был человек, разбирающийся в текстиле. В рамках этого проекта мы делали одежду, защищающую солдат при бактериологической атаке. Через два года всех стипендиатов должны были уволить, потому что стипендия заканчивалась, а ставок в институте не было, и нам предложили самим найти себе работу, а институт нам поможет. И тогда я написала проект-предложение о том, что я умею делать, и разослала его во все крупные мировые компании, занимающиеся смежной тематикой, кроме немецких. Как вы думаете, откуда я получила звонок?

– Разумеется, из Германии.

– Да. Это было дочернее предприятие крупной английской производственной компании, занимающееся наукой. Меня попросили приехать и сделать лекцию о своем проекте. Честно говоря, это была чистая авантюра, потому что я только писала об этом, но не успела в России все это осуществить. Но я поехала, прочитала им лекцию, мой проект понравился, и мне предложили заключить с ними договор. А у меня сын должен был в армию идти, папа больной на руках, да и переезжать в Германию я не собиралась, и мы договорились, что я два раза в год – на Песах и на Суккот – буду приезжать и работать у них. Одновременно с этим я нашла фабрику, куда тоже предложила свою разработку, и эта фабрика готова была заплатить институту деньги. Директор института меня вызвала и сказала: «Мы заключим с ними договор, но учти, что ты участвовать в нем не можешь, потому что ты на стипендии. И если будут опубликованы статьи, ты тоже не можешь быть автором. Ты согласна?» Я сказала, что я не только согласна, но буду счастлива, если помогу институту, помогу Израилю, что у меня много знаний, и я не хочу умереть, сохранив их для себя. Наверное, она подумала, что я сумасшедшая, но сказала: «Посмотрите-ка, какая она патриотка Израиля!», и через несколько месяцев предложила мне постоянную работу. Так я и осталась работать в этом институте, а дважды в год на протяжении пяти лет ездила в рамках своего проекта во Франкфурт.

– Вы сказали, что отправили свое предложение во все страны, кроме Германии. Вы не простили им войну?

– Не скажу, что я не могла немцев выносить, но мне было очень трудно с ними общаться. Когда мне дали договор, я сказала: «Извините, я очень тяжело воспринимаю немецкую речь. Я не знаю, почему, все-таки я не помню войну, но это так. Если я буду у вас работать, можно ли сделать так, чтобы никто в комнате при мне не говорил по-немецки?» И они пошли на это условие.  Я приехала с мужем, он тоже химик, он мне помогал, нам сняли квартиру, мне выделили в компании отдельную комнату, один раз в день ко мне приходил сотрудник проверить, как продвигается работа, записать показатели. И уже на третий день мне удалось получить тот продукт, который они хотели. Но знаете, вот муж мой там как-то очень быстро нашел контакт с людьми, а у меня не получалось, несмотря на то, что те, с кем мне приходилось общаться, очень хорошо относились к Израилю. Например, жена профессора, который пригласил меня в Германию, учительница, и она возила в Израиль детей, чтобы они знали о войне. А Бертол, который проверял мою работу, по нашим рассказам очень полюбил Израиль, потом неоднократно приезжал сюда, говорил, что не может надышаться здесь, и ему теперь никуда не хочется ездить, кроме Израиля. И вот тогда я прониклась к нему и подружилась с ним, он был очень добрый и квалифицированный человек.

Потом, когда Щаранский стал министром промышленности и торговли, Институт волокна расформировали, а меня взяли в министерство, в отдел химии. В 2008 году я ушла на пенсию, но до сих пор работаю там на добровольных началах. Прихожу 3 раза в неделю и делаю ту же работу какую делала раньше, только без права подписи. Надо мной даже смеются, что я уже десять лет работаю бесплатно. А я искренне считаю, что человек, который столько получил от страны, как я, должен вернуть ей хоть немного.

– Эмилия, ну так вы, получается, абсолютно счастливый человек.

– Ну, счастье – это такое относительное понятие…

– Посмотрите: вы выжили в блокаду, ваши близкие остались живы, ваш отец вернулся с фронта, вы приехали в Израиль и практически сразу получили работу по специальности, вы всю жизнь занимались любимым делом, занимаетесь им до сих пор, и вам это приносит радость и удовольствие. Ну что это, если не счастье?

– Да, пожалуй, вы правы.

– Вы, наверное, следите за тем, что происходит в России? Тема войны, победы там сегодня стала использоваться в чисто политических целях, власть, по сути дела, приватизировала ее и зарабатывает на ней политический капитал. Как вы к этому относитесь?

– Вы знаете, мне больно на это смотреть. Я считаю, что это святое, что люди, которые прошли всю войну, выжили в блокаду, выжили в гетто – это такая больная тема, что об этом нужно говорить только с особым пиететом, а когда это все превращается вот в такой… балаган, когда к этому так относятся, я это очень тяжело переживаю. Всю мою сознательную жизнь, особенно пока были живы родители, День Победы для нас был особым праздником. Мы жили в центре города, и после демонстрации у нас всегда был полон дом людей, хотя комната была всего 12 метров, люди целовались, обнимались, пили за победу, за то, что евреи выжили. Это чудо, что евреи выжили. Если бы не было Победы… Вот город Пушкин под Ленинградом – немцы дошли до него и уничтожили всех евреев до одного. Их там было 800 человек – никого не осталось. Поэтому мне кажется, что евреи воевали не только за родину, но и за то, чтобы продолжалась еврейская жизнь на земле. Чтобы они могли продолжать жить и построить свою страну. И, если бы не было Победы, не было бы Израиля.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x