Интервью

Спасатели. Фото: Freedom House. flickr.com

Доктор Асам Дауд: между Ливией и Европой

Один из беженцев провел много времени в лагере рабов в Ливии. Его поймали, когда он бежал из Дарфура, и продали на ферму в пустыне, где выращивают гашиш. Он пытался бежать несколько раз, но его ловили, издевались, пытали электрошоком. Семья искала его. Знаете, что ливийцы заставили его делать?  Заставили его сделать табличку с именем, датой рождения и нынешней датой. Приказали выкопать могилу. И он увидел, как они посылают его матери фотографию с этой табличкой. Чтобы семья перестала его искать.  С этого момента он будто умер на самом деле. Чудом сумел сбежать.

Пока Биньямин Нетаниягу то подписывает, то замораживает соглашение с агентством ООН, по условиям которого Израиль должен был с завтрашнего же дня начать предоставлять соискателям убежища особые визы (предполагалоcь, что Израиль примет половину просителей убежища, а остальных примут западные страны) , поговорим о тех, кто пытается реально помочь людям, пережившим настоящий ад.

Доктор Асам Дауд, 35 лет, живет в Хайфе. Психиатр, специализирующийся на оказании помощи детям и подросткам, основатель организации “Humanity Crew”.

 — Мы разговаривали около двух лет назад о вашей организации, предоставляющей помощь сирийским беженцам, которым удалось добраться морем до Греции. Мы вновь встречаемся после того, как вы провели месяц в открытом море между Ливией и Европой. Таким способом африканские беженцы пытаются достичь берегов Италии.

 — В общем-то, Ливия должна была стать продолжением греческого проекта. Я должен был отправиться в Ливию еще год назад. Но просто был не в состоянии. Да и в саму Грецию я смог вернуться не сразу. Я предпочел заняться бумагами и разными формальными вопросами, связанными с созданием организации.

— Было трудно справиться со всеми ужасными вещами, которые вы наблюдали там?

— Я постоянно говорю себе, что у меня все в порядке в душевном плане, однако знаю , что это не совсем так.

— Зачем в таком случае ехать в Ливию? Это ведь настоящий ад.

— Мне кажется, что я и сам не понимал, что там происходит до того, как поехал туда. И я вовсе не уверен, что и сейчас понимаю – после своей поездки. Это очень тяжелое ощущение – находиться посреди моря, когда суша не просматривается на горизонте. Вдруг ты понимаешь, насколько ты мал, и насколько огромно море. Хотя я находился на борту судна с профессиональным моряками, со спасательным оборудованием, это ужасное ощущение не оставляло меня. Можно лишь представить, как чувствовали себя спасенные нами люди после 15-часового пребывания в открытом море в переполненной лодке. Люди, мочившиеся в бутылки, испражнявшиеся, не снимая одежды. У всех тяжелые кожные заболевания после пребывания в лагерях беженцев. Женщины, пережившие в Ливии изнасилования, у некоторых ужасные физические травмы. Все дрожат от страха. Лодка плывет и плывет в открытом море. И люди даже не представляют, куда они плывут.

— Пытаются добраться до Италии…

 — Это неверное определение. Потому что добраться до Италии таким образом практически невозможно. Нет ни одной лодки, на самом деле, способной доплыть из Ливии до итальянского берега. Это все равно, что отправиться сейчас из Хайфского порта в направлении Кипра на резиновой лодке. Когда они садятся в эту лодку, они знают, что их ждет гибель. Это то, что я не понял вначале.

— Уточним: вы находились на борту испанского спасательного судна “Проактивия”, которое плавает в международных водах вблизи от ливийских берегов. Это единственный шанс беженцев остаться в живых и добраться до Италии. Они зависят от того, найдет ли их спасательное судно.

 — Да. И тем не менее: как только они видят нас, спасателей, их охватывает жуткая паника. Они сразу же начинают кричать и плакать, чтобы мы оставили их в покое, что они хотят вернуться в Ливию. Многие лодки исчезают в море, их не обнаруживают. Люди, которые находились на этих лодках, не числятся в списках пропавших или погибших, их никто не учитывает. Нет никакой документации. Никто не знает, что с ними произошло.

-Как осуществляются спасательные работы?

— Это долгая операция.  Спасатели получают сигнал о том, что там-то и там-то обнаружена лодка. Поиск ведется итальянскими военными беспилотниками – лодки маленькие, а пространство огромное. Радиолокатор на спасательном судне не может их обнаружить. Сама лодка, разумеется, не находится в неподвижном состоянии – ветер, течения. Обнаружить лодку трудно, это может занять несколько часов. После обнаружения к лодке направляется маленькая спасательная шлюпка, поскольку большое судно не может приблизиться вплотную. Это занимает время. Люди на лодке впадают в истерику, кричат, плачут, прыгают в воду. Спасатели успокаивают их, раздают им надувные пояса. Тем временем приближается  судно. И тогда людей начинают снимать с лодки — по одному. Их поднимают на палубу, укрывают одеялами, предоставляют им первичную медицинскую помощь, беременным женщинам делают ультрасаунд, дают теплый энергетический напиток. Если есть трупы, их покрывают и поднимают на палубу – так, чтобы другие не увидели. Все происходит в координации с итальянской службой морской охраны. Они решают, куда направлять спасшихся – на Лампедузу или на Сицилию. Или сами прибывают, чтобы забрать беженцев.


Беженцы. Кадр видео UNICEF

— Что с ними происходит в Италии?

— Вначале, разумеется, лагерь для перемещенных лиц. Там людей “сортируют”. Тех, кого определяют, как гастарбайтеров, отправляют обратно. Беженцы из тех мест, где произошла гуманитарная катастрофа, имеют право подать прошение о получении убежища в Италии.

— Давайте поговорим о вашей работе в качестве психиатра в столь нетривиальных условиях. Для чего вообще нужен психиатр в ходе операции по спасению?

— Все просто. Невозможно спасти тело, не спасая душу. Спасение – это само по себе травматическое явление, которое наслаивается на прежние душевные травмы. Эти люди сидят в лодке, они не знают, что с ними происходит. Кто-то должен быть там, успокоить их, объяснить, где они находятся, что с ними произойдет теперь.

— Каким образом вы вмешиваетесь в происходящее?

 — Я вступаю в дело в самом начале – отправляясь в первой шлюпке. Как только она приближается к людям, я говорю им, что мы спасатели. Их пугает ливийский флаг на судне. Я объясняю, почему он там, говорю, что есть также и испанский флаг.

 — Идея в том, чтоб смягчить травму? Внедрить в сознание нечто позитивное?

 — Именно. Что поразительно, испанские спасатели поняли это инстинктивным образом. Они включали музыку, танцевали. Это успокаивало людей. Я понял, что те вещи, которые я делал с детьми в Греции, работают и со взрослыми в Ливии. Детям, которых снимали с лодок в Греции, я говорил: “Вы настоящие герои! Вы молодцы!”. Я переиначивал их историю, представляя ее, как историю их отваги. В Ливии я поступал также. Говорил спасенным: “Вы проявили мужество, сделали то, что никто другой не смог бы. Наш капитан думал, что вы погибли, а вы победили”.  После того, как я говорил им это несколько раз, выражение их лиц менялось.

— Как в нарративной психологии. Просто формируется новая история с другим смыслом. Чтобы пациенты могли рассказать себе свою историю по-другому.

 — Им рассказывают их историю таким образом, чтобы они могли сменить позицию жертву на позицию сильного человека. С детьми это, разумеется, проще. У них это действительно полностью стирает травму, поскольку они не совсем осознают, что с ними происходит. Они не знают, что такое война, и почему взрослые такие жестокие. Поэтому им можно внушить совсем иную картину мира. Как в фильме Роберто Бенини “Жизнь прекрасна”.

— А время имеет критическое значение?

 — Существует “окно возможностей”. До тех пор пока память не завершает обработку чувств, запахов, голосов – в форме травмы. Когда ты делаешь это в разгар самого процесса, ты драматическим образом сокращаешь шанс на развитие посттравматического расстройства. В одной из лодок находился дарфурский беженец, выглядевший совершенно оторванным от реальности. Даже после того, как я успокоил всех, он не переставал повторять: “Но почему на корабле ливийский флаг?” На мое повторное объяснение, что мы не ливийцы, нет причин для беспокойства, мы помогаем людям, он не реагировал. Я не знал, что делать. До прибытия итальянского катера оставалось несколько часов – там его мог охватить припадок, и он не получил бы никакой помощи. Я спросил капитана, можно ли сообщить итальянцам, что у нас чрезвычайный случай по психиатрическим показателям. Он рассмеялся: “Мы не до конца уверены, что ты нам нужен. Мы согласились взять тебя на судно, потому что ты еще и хирург. Теперь ты хочешь еще больше усложнить нам жизнь?”

— Что вы предприняли?

 — Решил взять на себя риск. Подошел к дарфурцу и сказал: “Расскажи, что с тобой приключилось в Ливии?”. Год не говорил с мамой, ответил парень, она думает, что я умер. На вопрос, в чем причина, он ответил, что провел много времени в лагере рабов в Ливии. Его поймали, когда он бежал из Дарфура, и продали на ферму в пустыне, где выращивают каннабис для гашиша. Он пытался бежать несколько раз, но его ловили, издевались, пытали электрошоком. Семья искала его. Знаете, что ливийцы заставили его делать?

— Я не хочу об этом знать.

 — Заставили его сделать табличку с именем, датой рождения и нынешней датой. Приказали выкопать могилу. И он увидел, как они посылают его матери фотографию с этой табличкой. Чтобы семья перестала его искать.  С этого момента он будто умер на самом деле. Чудом сумел сбежать. Он рассказывал мне это и плакал. Он все еще был в опасной ментальной ситуации. Я снова обратился к капитану. Попросил его воспользоваться телефоном. Он сказал, с какой стати. Никто не прикасается к телефону, это спутниковый телефон. Это для чрезвычайных ситуаций. Я настоял на своей просьбе.

—  Позвонили матери?

 — Естественно. Позвонили его матери. Только представьте себе этот разговор. Мать, которая уже год знает, что его нет в живых. И вдруг он звонит – мама, я живой, я на лодке, говорю с тобой по спутниковой связи.

— Это было по-арабски? Вы все поняли?

 — Да. Он говорил с ней пять минут. Безумный разговор. Она не поверила, он не сумел ей объяснить. Вся команда и я  – мы плачем, как дети. В итоге я взял трубку и сказал ей: “Тетушка, ваш сын действительно жив. Он снова позвонит вам через несколько дней”. Я дал ей свой телефон и оборвал разговор. Посмотрел на него. Он и точно словно воскрес из мертвых. Пришла повариха, обняла его, дала ему шоколад. Он снова стал плакать.

— Почему?

 — Я не понял. Спросил, в чем дело. Ешь шоколад, это вкусно. Он ответил, что после бегства его наказывали тем, что кормили тараканами. Это выглядело, как тараканы. Все были в шоке. Снова начали плакать. Обнял его, дал ему денег, сказал, это для еды и телефонного звонка. Сказал, что помогу ему, когда он доберется до Италии.

— Он позвонил вам?

— Да. Мы общаемся через вотсап. Я оказывают ему психологическую поддержку.

— Что вам рассказали беженцы о своих бедах в Ливии?

 — Эти люди бежали от голода, нищеты, войн. Попали в Ливию, а там пережили не менее ужасные вещи. В самой Ливии, по дороге к морскому побережью, приходится пробираться через районы, находящиеся под контролем разных милиций. Каждый раз – новый кошмар. У одного парня отрубили ногу. У семьи потребовали денежный выкуп – десять тысяч драхм. Отец достал лишь пять тысяч.  Они отрубили ему ногу, забинтовали рану тряпкой и выбросили парня на улицу.  Женщины… Я не могу говорить, что сто процентов, но уверен в этом. Все пережили изнасилования и пытки. Большинство спасенных женщин были беременными. Даже если Италия примет их, и все будет удачно. Что будет с ними в дальнейшей жизни? Они будут учиться в университете? Сумеют интегрироваться в обществе? Их души глубочайшим образом травмированы. Такие люди становятся бременем для общества – наркотики, алкоголь.

— Невозможно принять в себя все эти ужасы и остаться вменяемым.

 — Невозможно. Твое душевное состояние становится все хуже и хуже. То, как Европа справляется с кризисом беженцев, проблематично во многом еще и потому, что напрочь отсутствует психологическая помощь. Даже если европейские страны принимают беженцев, они делают это не так, как нужно. В этот вакуум проникают религиозные фанатики и террористические организации. Это то, что будет происходить в Европе в ближайшие годы. Все только обострится. И эти люди с нарушенной психикой — сильные люди. Они были готовы перечь море на резиновой лодке, чтобы найти смысл в своей жизни.

— Они не искали смысл, они хотели спасти свою жизнь.

 — У них была жизнь в Африке. Они не хотели такой жизни. Они хотели жить по-настоящему. Поэтому к ним нужно относиться, как к людям. Они не просто искали работу.  Они заплатили за свое спасение высокую цену. Эти беженцы требуют расплаты за то, что творил европейский колониализм многие годы. Они не откажутся. Они продолжат свой путь. И они правы. Британцы не знают, что из их налогов финансируют не только королевские дворцы, но и поиск нефти в Конго, который привел к гражданской войне.

— Вам  сложно искать пожертвования для своей организации?

  У нас нет финансирования. Израильтяне думают, что мы арабы. Арабы думают, что мы израильтяне. Нас атакует BDS. Нам замораживают деньги, которые мы вообще получили от голландских евреев. В течение одной недели израильский МИД публикует информацию на арабском, что я спасаю сирийцев, и тут же власти замораживают нам счет. И одновременно люди BDS атакуют нас, заявляя, что мы часть израильской пропаганды. Мы с женой вкладывfем свои средства. Я продолжаю работать в греческих лагерях. Консультирую социальных работников. Но в Ливию я не смогу вернуться. Я связан с больничной кассой “Клалит”, я должен заботиться о заработке. Я не могу оставить профессию, в арабском секторе мало детских психиатров. Несмотря на все свои поездки за границу, я не пропускаю ни одного рабочего дня.

 

Оригинал на  сайте » Гаарец» 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x