Арт-политика

Солженицын и Галич

Себя Солженицын безусловно относил к тем, кто знает, как надо, как жить не по лжи, как обустроить Россию и т.д. Посему популярнейшая максима Галича «Бойтесь единственно только того, кто скажет: Я знаю, как надо!» была ему невыносима. Как это так? Если не знаешь, как надо, если не видишь всё с горных высот, не можешь понять куда и зачем, то и не пиши. А упрекать тех, кто знает, как надо? А вдруг они действительно знают? А вдруг они действительно могут спасти читателя? Страну? Человеческий мир? А вдруг им открыты ответы на последние вопросы?

Два юбилея этого года — столетие со дня рождение двух Александров — Солженицына и Галича.

Оба они подняли в шестидесятых лагерную тему, оба были кумирами диссидентских кухонь, оба исповедовали православие, оба невероятно раздражали руководство, на обоих КГБ готовило покушение, оба вынуждены были покинуть СССР, хотя первоначально не собирались этого делать.

Михаил Аронов в биографии Галича сообщает, что сразу же после публикации в 11-м номере «Нового мира» за 1962 год повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», Александр Аркадьевич сказал драматургу Юрию Кроткову (и по совместительству, как выяснилось позднее, агенту 2-го Главного управления КГБ, поехавшему на следующий год в командировку в Лондон и попросившему там политическое убежище): «Ладно. Игра так игра. Мы профессионалы. Мы все равно должны писать. Мы согласны. Но в любой игре должны быть правила. Смешно, если сегодня белый конь ходит слева направо, а завтра — наоборот. Почему Солженицыну можно, а мне нельзя? Где логика? Мы не революционеры. Мы достаточно сговорчивы и покладисты, но не садитесь нам на шею, товарищи руководители из ЦК. Извольте соблюдать правила игры. Извольте сделать так, чтобы они были едиными для всех. А если вы уж такие смелые, ликвидируйте правила игры, да и самое игру!».

Александр Солженицын в 1974 году.

Их часто сравнивали. «Вольным по-настоящему, безрассудно, в авторской песне был только один человек — Галич. Так же, как в литературе — Солженицын» — говорил бард Вадим Егоров.

Не собираясь сопоставлять классиков ни по масштабу, ни по калибру, ни по вкладу в культуру, ни по величине собрания сочинений, хочу обратить внимание только на один пункт, где их разность кажется несомненной.

Бойтесь единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо !»

Пункт этот был акцентирован Галичем в одном из главных его произведений — поэме о Сталине. И оспорен Солженицыным в разборе творчества Галича, данном во втором томе книги: «Двести лет вместе».

Вопрос о том, можно ли заявлять, что знаешь как надо и настаивать на своем единственно верном понимании — отличает Солженицына не только от Галича, но и от многих других писателей (хоть советских, хоть антисоветских). Более того, это может быть главный вопрос: чем отличается современное постмодернистское искусство от традиции, которая ему предшествовала. В конечном итоге, это вопрос об иронии.

Александр Галич

“Невозможно принять абсолютно всерьёз”

Солженицын в своей статье о Бродском жаловался, что у него в стихах всё  «просочено и переполнено иронией», которая после Первой Мировой войны стала манерой взгляда на мир всё более захлёстывющей западных интеллектуалов, а с брежневской эпохи эта манера стала религией советской  “кухонной” мысли, захватила весь небосклон мировосприятия. Посему в XX веке для пишущего “невозможно принять [и] себя абсолютно всерьёз”.

В сущности сама эта претензия выдает разность двух позиций. Солженицын – автор вещает, желает быть властителем дум и пастырем народов. Он словно взобравшись на гору и простирая руку над миром, пытается мир образумить, научить, направить в нужное русло.

Поэтому ему так и не нравился Галич с его интеллигентским:

«…бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо !»
Кто скажет:»Всем, кто пойдет за мной,
Рай на земле — награда «
»

Солженицын во втором томе книги «Двести лет вместе» характеризовал это  как «агностическую формулу, свои воистину знаменитые, затрёпанные потом в цитатах и столько вреда принесшие строки. Как надо — и учил нас Христос… Беспредельный интеллектуальный анархизм, затыкающий рот любой ясной мысли, любому решительному предложению. А: будем течь как безмыслое (однако плюралистическое) стадо, и уж там — куда попадём».

Кто знает как надо?

Себя Солженицын безусловно относил к тем, кто знает, как надо, как жить не по лжи, как обустроить Россию и т.д. Посему популярнейшая максима Галича была ему невыносима. Как это так? Если не знаешь как надо, если не видишь всё с горных высот, не можешь понять, куда и зачем, то и не пиши. А упрекать тех, кто знает как надо? А вдруг они действительно знают? А вдруг они действительно могут спасти читателя? Страну? Человеческий мир? А вдруг им открыты ответы на последние вопросы?

Но Галич-то не претендовал на сияющие высоты, а тренькал и наговаривал и пел словно из пивнушки. Правда, при этом хорошо понимая, что

«…пивнуха не лучший случай
Толковать о добре и зле,
Но видали мы этот «лучший»
В белых тапочках, на столе».


Галич он не смотрит с горных вершин на жизнь. Галич внутрежизненен. Он весь в этом. Он сам о себе говорит так:

«…век меня держит цепко,
С ходу гасит любой порыв,
И от горести нет рецепта,
Все, что были, — сданы в архив».

Его интеллигентский страх перед тем, кто скажет «Я знаю, как надо!», вызван горьким опытом понимания, что вот это же чаще всего отказ от понимания во имя воли, попытка применить к сложности социального бытия простенькие пропагандистские рецепты.

Ирония Галича — это его защита от окружающего мира. Его попытка противопоставить хоть что-то железобетонным истинам, которые несутся из рупоров, грозя тотальной пятой придавить любую возможность истины.

Говорит оговорочно

Третий возможный писательский взгляд — метафизика Бродского, которого Солженицын тоже упрекал в иронии.

Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

А Бродский – метафизичен. Он смотрит из такого космического далека на близкие вещи, что Солженицын с его пророческой горой сливается с общим равнинным рельефом.

Именно эта огромная дистанция и порождает ироническое:

«Презренье к ближнему у нюхающих розы
пускай не лучше, но честней гражданской позы».

Понятно, что Солженицыну дико не нравится это неприятие всерьез ничего, включая самого себя – «мою милость» — как иронически говорил о себе Бродский.

У Бахтина есть гениальная мысль, записанная в начале 70-х (по мнению многих, несмотря на 23-летнюю разницу в возрасте, это период творческого пика как для Бродского, так и для Галича и Солженицына).

Бахтин пишет: «Ирония вошла во все языки нового времени (особенно французский), вошла во все слова и формы (особенно синтаксические, ирония, например, разрушила громоздкую «выспреннюю» периодичность речи). Ирония есть повсюду — от минимальной, неощущаемой, до громкой, граничащей со смехом. Человек нового времени не вещает, а говорит, то есть говорит оговорочно. Все вещающие жанры сохраняются главным образом как пародийные или полупародийные…».

Вот это ироническое отношение к собственным словам и к собственному представлению о правоте — оно и отличает два типа искусства. И именно поэтому вещающий гигант Солженицын, при всем уважении к его вкладу в культуру и общественно-политическую жизнь, часто даже для симпатизирующих ему людей выглядит пародийно и полупародийно.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x