Арт-политика

Фото: pixebay

Западный взгляд на Достоевского и не только

Русская литература и русская история все еще способны оказывать возбуждающее воздействие на писателей Запада, пришпоривать их фантазию и аппетит к творчеству.

Россия и Запад… Актуальная тема, да? Но и почти вечная. Уже века три она занимает философов, историков, политиков, политологов и военных стратегов. Но я не о де Кюстине и фон Мольтке, не о Пальмерстоне и Канарисе. Я о том, каким было восприятие России культурным сознанием Запада — а оно отражалось, прежде всего, в суждениях и сочинениях художников слова.

С этим все тоже очень интересно и сложно. В XIX веке европейские писатели если и интересовались изредка Россией, то видели в ней скорее экзотический курьез, пусть и громадных размеров, нечто далекое, чуждое и непознаваемое – другую планету. Исключениями были, пожалуй, но уже ближе к нашим временам, например, Райнер Рильке и Джозеф Конрад. Знаменитый немецкий поэт называл Россию своей «духовной родиной, «страной незавершенного Бога». Разочарованный в ценностях филистерского западного мира, Рильке идеализировал патриархальный и христианский, как ему казалось, уклад народной жизни.

Конрад, английский писатель польского происхождения, изощренный психолог и исследователь лабиринтов человеческой души, видел в России, как и большинство «сознательных поляков», тюрьму народов и угрозу ценностям европейской цивилизации – об этом его роман «Глазами Запада», герои которого – русские революционеры-эмигранты. Конрад, похоже, решил в этом опусе посостязаться с Достоевским, которого декларативно не принимал, но явно ощущал как постоянный литературный вызов.

После революции отношение к России перешло в другую фазу. Очень многие художники Европы и Америки увидели в советском эксперименте «свет с Востока». Роллан и Барбюс, Стефан Цвейг и Генрих Манн, Андре Жид и Фейхтвангер, Уэллс и Драйзер в предвоенные годы (по крайней мере, до процессов и репрессий конца 30-х) с симпатией и надеждой следили за развитием новой, небывалой социальной системы.

Но и для писателей, не отличавшихся особенными симпатиями к большевизму, Россия в ХХ-м веке часто служила воплощением цивилизационной альтернативы, «садом других возможностей». Певец и критик бюргерского жизненного уклада Томас Манн в своей грандиозной «Волшебной горе» не случайно помещает в смысловой центр картины образ экзотической русской, Клавдии Шоша. Образ этот насыщен символическими смыслами: в глазах героя романа Ганса Касторпа Клавдия наделена непобедимой притягательностью, она соблазн и загадка, она обрекает его на безнадежное, мучительно-сладостное поклонение. И это благодаря тому, что мадам Шоша воплощает собой беспредельность и взвихренность русской или шире – славянской души, ее неподчиненность рамкам и правилам европейского образа жизни и поведения.

Или взять Уильяма Фолкнера, воссоздавшего космос американского Юга в своей йокнапатофской саге, замкнутой, герметичной, насыщенной испарениями векового симбиоза белых и черных, мифологии крови и почвы, борьбы за превосходство и обладание. В завершающих романах йокнапатофского цикла, «Городе» и «Особняке», автор вдруг наделяет одного из сквозных своих героев, В. К. Рэтлифа, русскими корнями, расшифровывает его инициалы как Владимир Кириллович. Зачем – на первый взгляд, непонятно. Но чуть позже, в «Особняке» в повествовании возникает мотив гражданской войны в Испании. Линда Сноупс, местная уроженка, вышедшая замуж за еврея-коммуниста, отправилась с ним в Испанию. Потеряв там мужа, она возвращается в родные края – и рассказывает. «Она рассказывала о людях на войне,.. рассказывала об Эрнесте Хемингуэе и Мальро, об одном русском – он был поэт и, наверное, стал бы лучше Пушкина, только его убили». И становится ясно – Россия (и Испания), противостояние Гитлеру и Муссолини тематически размыкают круг насилия и ярости, в котором существовали поколения героев Фолкнера, намечают более широкую перспективу.

У знаменитого швейцарского писателя Макса Фриша Россия тоже часто всплывает как бы беспричинно, без явного сюжетного обоснования. В его романе «Трудные люди, или Обожаю то, что меня сжигает» есть такой эпизод. Мать главного героя, родившаяся в России, хоть и не русская, служит гувернанткой в швейцарском семействе. Вдруг – афронт: она сходится с местным парнем и «несет» от него. Хозяин дома, приверженец устоев, допрашивает падшую: как она дошла до жизни такой. В ответ проштрафившаяся гувернантка почему-то вспоминает Россию: «Она слышала скрип снега под полозьями саней, вой волков… Она слышала ветер в степи, в безбрежном просторе. Она слышала течение ночной Волги, озаренной луной… Кто познал Россию?»

Фриш пишет, что женщина в своем отчаянном положении «возложила надежду на эту страну». Похоже, Россия для нее – аргумент, пусть абсурдный, в споре, ответ и вызов. Оправдывая свой поступок, она апеллирует к началу  стихийности, непредсказуемости…

В последние десятилетия, особенно после короткой перестроечной поры и падения советского режима, интерес к России стал не то чтобы уменьшаться – мельчать. Русское в массовом сознании Запада ассоциировалось прежде всего со словосочетанием «русская мафия», да с фильмами про происки КГБ/ФСБ. Конечно, и тут были исключения – например, драматическая трилогия англичанина Тома Стоппарда «Берег Утопии». В начале третьего тысячелетия популярный драматург обратился вдруг к хрестоматийным фигурам российской истории: Белинскому и Станкевичу, Герцену и Тургеневу, Бакунину и Огареву, к их духовному опыту и житейским перипетиям, к их поискам свободы, любви,  самовыражения. И этот театральный проект имел неожиданный успех – как в Англии. Так и в России.

Роман «Осень в Петербурге»

А недавно я прочел не такой уж новый (написан еще в 90-е) роман «Осень в Петербурге» Джона Кутзее, нобелевского лауреата 2003 года. Роман о Достоевском, вокруг Достоевского, во многом против Достоевского. Но в какой-то мере — и о России. Кутзее строит свою игру — а это, безусловно, изощренная литературная игра – «на грани фола». Завязка сюжета – смерть пасынка Достоевского Павла, побудившая писателя приехать в Петербург из Бадена. На самом деле, как известно, Павел Исаев пережил своего великого отчима на пару десятков лет.

Предпосылка эта необходима автору для свободного моделирования личности Достоевского, для перекомпоновки и трансформации тем и образов его творчества – даже не столько под свою концепцию писателя, сколько под собственные мыслительные ходы и конструкции. Достоевский, пораженный внезапной смертью Павла, поселяется в квартире, которую тот снимал,  вместе с хозяйкой Анной Сергеевной и ее дочерью, 14-летней Матрешей. Подробно, последовательно развертывает и анализирует Кутзее веер противоречивых, далеких от нормы чувств, которые пестует в себе писатель: сокрушенность, поклонение (на грани некрофилии) молодости ушедшего пасынка, зависть к этой молодости, влечение к женщине, бывшей свидетельницей последних недель жизни Павла. И конечно Достоевский сходится с Анной Сергеевной, словно сошедшей со страниц его книг: внешне холодноватой, волевой, но снедаемой внутренним жаром, страстями и комплексами. И конечно он вожделеет к девочке- подростку, не то разгоняя вдохновение перед «Бесами» (с главой «У Тихона»), не то цитируя этот еще не написанный роман.

По ходу дела он встречается с полицейским чином, подозревающим Павла в принадлежности к нелегальной организации (размытая тень Порфирия Петровича), вступает в странные отношения с самим архинигилистом Нечаевым, который когда-то сплел сети вокруг Павла, а теперь ловит в них и Достоевского. Все это — в колорите скупого гротеска, сумрачной осени, царящей в Петербурге и в душе героя, с бесконечной, суховатой и чадной саморефлексией.

Согласно вольной интерпретации Кутзее, в основе мировосприятия Достоевского, да и российской жизни XIX века, лежит непримиримое соперничество отцов и детей – не идейное, как у Тургенева, а лютое, тотальное, биологическое и экзистенциальное. Из глубин этой океанической борьбы всплывают на поверхность вторичные образования – острова политических и социальных конфликтов.

Что же, все это, может быть, недостаточно скандально и безумно, чтобы быть гениальным, но — мастеровито, изобретательно, умно выстроено. Роман Кутзее показывает, что русская литература и русская история все еще способны оказывать возбуждающее воздействие на писателей Запада, пришпоривать их фантазию и аппетит к творчеству. А вот отражения России в современном коллективном сознании и СМИ – это тема другой статьи.

 

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x