Арт-политика

«Уберите Ленина с денег»

 

Ровно полвека назад в мартовском номере журнала «Звезда Востока» за 1967 год было опубликовано стихотворение Андрея Вознесенского «Уберите Ленина с денег». Опубликовано вместе с другими материалами в чрезвычайном номере: «Писатели России Ташкенту». Гонорары за все публикации перечислялись в фонд восстановления Ташкента, пострадавшего от знаменитого землетрясения 1966 года. После этого редакцию журнала уволили полностью.

А стихотворение — очень советское, очень коммунистическое (в хорошем смысле), стихотворение о святости Ленина, сакральную сущность которого не должны пачкать товарно-денежные ежедневные меркантильные отношения — стали запрещать по всему СССР.

Вот эти стихи:

Я не знаю, как это сделать,
Но, товарищи из ЦК,
уберите Ленина с денег,
так цена его высока!

Понимаю, что деньги – мера
человеческого труда.
Но, товарищи, сколько мерзкого
прилипает к ним иногда…

Я видал, как подлец
мусолил по Владимиру Ильичу.
Пальцы ползали малосольные
по лицу его, по лицу!

В гастрономовской бакалейной
он хрипел, от водки пунцов:
«Дорогуша, подай за Ленина
два поллитра и огурцов».

Ленин – самое чистое деянье,
он не должен быть замутнён.
Уберите Ленина с денег,
он – для сердца и для знамён.

«Хочу сиять заставить заново»

Вознесенский в этих стихах наследует футуристической традиции, которая считала, что слова и образы истрепываются от постоянного употребления. Причем для футуристов, для его учителей (хоть Пастернака, хоть Маяковского) такое отношение было и к слову «партия», и к слову «любовь».

«Слова у нас, до важного самого, в привычку входят, ветшают, как платье. Хочу сиять заставить заново величественнейшее слово — партия» (Владимир Маяковский).

«Пошло слово любовь, ты права. Я придумаю кличку иную. Для тебя я весь мир, все слова, Если хочешь, переименую» (Борис Пастернак)

И именно футуристы первыми выступили с требованием: «Не штампуйте Ленина. Не печатайте его портретов на плакатах, на клеенках, на тарелках, на кружках, на портсигарах. Не бронзируйте Ленина» (редакционная статья № 1 журнала «Леф» за 1924 год).

Вознесенский пытался очистить Ленина от того, что к нему прилипает, чтобы любить его «живого, а не мумию». Для воскрешения затертых слов и образов футуризм предлагал менять контекст, ломать шаблон, ставить в неожиданный ассоциативный ряд. Поэтому у Вознесенского ленинская не березка, а «Секвойя Ленина». Когда Вознесенский первый раз поехал в США, то посетил  Парк секвой в калифорнийских Кордильерах. Гигантские деревья там названы в честь Вашингтона, Линкольна, Рузвельта, Эдисона. И вдруг — обнаружилась среди них и табличка: «Секвойя Ленина». И Вознесенский обрадовался родному имени, совсем как армянин из анекдота радуется в Москве табличке «газон засеян». В стихах Вознесенского секвойя беседует с поэтом, как Эйфелева башня с Маяковским. И Вознесенский заявляет: «У каждого своя Секвойя. Мы Садим Совесть Словно Сад», словно намекая, что у каждого свой Ленин. И его Ленин — иного калибра: честнее, совестливей, поэтичней…

 «В Ульянова вселился Ленин»

Вознесенский хотел прочитать «Секвойю Ленина» когда Хрущев грозил кулаком ему, оправдывающемуся на трибуне. А прочитал он тогда Хрущеву «Я в Шушенском». Это стихотворение позволяет понять насколько религиозным представлялся Вознесенскому образ Ленина.

В античных представлениях гений — это не свойство личности. Это не человек является гением. Гений вселяется в человека. Гений овладевает творящим.

Для Вознесенского, как явствует из этого стихотворения, Ленин — это не имя собственное, но прозвище абсолюта, духа, который может завладевать человеком в определенный момент в большей или меньшей степени.

«Был Лениным — Андрей Рублев.

Как по архангелам келейным,

порхал огонь неукрощен.

И может, на секунду Лениным

Был Лермонтов и Пугачев.

Но вот в стране узкоколейной,

шугнув испуганную шваль,

В Ульянова вселился Ленин,

Так, что пиджак трещал по швам!».

Очень интересная и очень религиозная концепция переселяющейся гениальности, которая то сочиняет стихи, то сжигает помещичьи усадьбы, то пишет музыку, то диктует декреты. У Вознесенского даже Ульянов не всегда был Лениным. В этом стихотворении Ульянов — это только платформа, техническое средство Ленина: «Нацелен и лобаст, как линза, он в гневный фокус собирал, Что думал зал. И афоризмом обрушивал на этот зал». Ульянов обращается к Ленину как к своему гению: «Мне трудно, Ленин. Помоги!». А когда Ульянов спал, ел, хаживал с ружьишком на охоту — он в этот момент Лениным не является, поскольку для этих действий ему особенный ленинский гений был не нужен. По Вознесенскому ленинский гений — универсален. Он вселяется в поэтов, например, когда они пишут хорошие стихи.

Хрущеву «Я в Шушенском» не понравились. Да и не могли понравиться. Слишком сложно. Скромнее надо быть, скромнее и проще… И руками поэт размахивал подозрительно: «Вы что руку подымаете? Вы на что руку подымаете? Вы что, нам путь рукой указываете? Вы думаете, Вы вождь?».

Хрущев кричал Вознесенскому, что он должен не выдумывать своего особого Ленина, а идти ленинским путем, которым ведет партия в ногу со всеми. Напоминало дискуссию ортодокса с еретиком о сущности Бога на суде Святой инквизиции.

Павел Антокольский шутил, что соцреализм — это восхваление начальства в доступной для понимания начальства форме.

Несанкционированное обожание и обожествление Ленина в стихах, требующих убрать вождя мирового пролетариата с денежных купюр — не поощрялось.

В либеральных кругах шутили, что изнасилование не допускает изъявление согласия, встречного желания и добровольных инициатив насилуемого, поскольку в таком случае перестает быть изнасилованием.

Кадр из фильма «Таинственная страсть»

Советский сюрреализм

Требование убрать Ленина с денег — напоминало попытку выгнать торговцев из Храма. Жрецам любого храма, в том числе коммунистического, такие вещи не нравятся. Это же совершено чисто конкретные вещи…

Первым обратил внимание на крамольность стихов «Уберите Ленина с денег» руководитель коммунистов Узбекистана Шараф Рашидович Рашидов — сам выбившийся в партийные руководители из поэтов.

Вознесенский пишет в воспоминаниях: «На следующий день меня пригласил на чаепитие Шараф Рашидов, хозяин этих мест. Поговорив о житье-бытье, с восточною властностью и вкрадчивостью — с него началась традиция, когда наши правители стали писать книги, — внезапно, с улыбочкой, как бы вскользь, сказал: «А дали бы мне текст Вашего стихотворения…»

— Какого стихотворения?

— Ну, какого? Которое вчера читали. Ну, о деньгах, чтобы, значит, Ленина — того…

— ?

— Ну как, зачем? Печатать его нельзя, конечно. Но я в Москву собираюсь. Там дам товарищам почитать. Не волнуйтесь. Это для их внутреннего удовольствия, крамола, так сказать. И Вы пока его больше не читайте, конечно.

Я представил, как он после поддачи перед банькой, озираясь, дает Брежневу почитать эти стихи. Брежнев, озираясь, радостно крякает и повторяет слова Хрущева: «Ну, сажать мы его, конечно, не будем, но…»

Рашидов не знал, что стихи эти читает Золотухин в «Антимирах» и именно с них начинался шквал аплодисментов до конца спектакля. А это была либеральная элита, цвет нации...».

Затем начался всамделишный скандал. От Калининграда до Владивостока все обкомы получили ценные указания об исполнении стихотворения «Уберите Ленина с денег».

Поступила в Политбюро жалоба председателя правления Госбанка СССР Алексея Посконова: «Выступая по внешнему виду на защиту величия В. И. Ленина, автор употребляет при этом непристойные двусмысленные выражения, которые являются оскорбительными»…

«Это был, конечно же, сюрреализм: стихи о чистоте коммунистической идеи — для компартии крамола! Они, что, все там дружно помешались?» — пишет биограф Вознесенского журналист и филолог Игорь Вирабов.

Тактика шестидесятников

Но, ни власти, ни Вознесенский — не были помешанными. У поэтов-шестидесятников была нехитрая стратегия противопоставления Ленина сначала Сталину, а затем и современным им партаппаратчикам. Таков Ленин был в поэме Вознесенского «Лонжюмо», строки из которой звучали со сцены Таганки. «Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает?» — к Ленину обращались как к образцу, как к основоположнику, подобно тому, как еретики эпохи Возрождения были «Христом против церковников».

Власти не могли запретить вообще хвалить Ленина. Так же как им трудно было бороться с другой тактикой поэтов-шестидесятников — показывать и клеймить советские феномены, изображая общепризнанных врагов: нацистскую Германию, Чили времен Пиночета, американский империализм. Поэты, критикуя иноземных тиранов и супостатов, давали аллюзии на неблагополучие дома. Рассказывая о «свинцовых мерзостях» царского режима, которые были удивительно похожи на «прелести» эпохи развитого социализма, они прославляли студента Ульянова, который не готов с ними мириться. Завершая поэму «Казанский университет», Евгений Евтушенко славил своё Отечество:

«…за вечный пугачевский дух в народе,

за доблестный гражданский русский стих,

за твоего Ульянова Володю,

за будущих Ульяновых твоих».

Прославление будущих Ульяновых — было в чем-то призывом к свержению существующего строя. Именно так это и воспринимали продвинутые читатели.

Это была игра в разрешенное вольнодумство, при котором властям постоянно надо было проводить границы, а шестидесятникам пытаться их передвинуть.

«Такого мужества или холуйства»

С особой неприязнью смотрели на такие игры те, кто не хотел играть в разрешенное вольнодумство, или уже разуверился в эффективности демонстрации дозволенной фиги в кармане.

Иосиф Бродский в 1970 году в поэме «Post aetatem nostram» писал:
«В расклеенном на уличных щитах

«Послании к властителям» известный,

известный местный кифаред, кипя

негодованьем, смело выступает

с призывом Императора убрать

(на следующей строчке) с медных денег.

Толпа жестикулирует. Юнцы,

седые старцы, зрелые мужчины

и знающие грамоте гетеры

единогласно утверждают, что

«такого прежде не было» – при этом

не уточняя, именно чего

«такого»:

мужества или холуйства.

Поэзия, должно быть, состоит

в отсутствии отчетливой границы».

Иосиф Бродский. Фотто: википедия

В стихах тридцатилетнего Бродского явно сквозит презрение и к «известному кифареду», и к его почитателям.
Всем известна многолетняя свара и неприязнь Бродского к Евгению Евтушенко. Но Вознесенского он ставил ещё ниже. И презирал ещё больше. «Самое неприятное ощущение у меня возникает, пожалуй, от стихов Вознесенского. Мне было б довольно трудно определить это терминологически, но я помню состояние уникального отвращения, которое я испытал, когда читал его стихи о ташкентском землетрясении — с этими каламбурами, с этими ассонансами, когда речь шла о катастрофе такого масштаба. А кроме того, человек, который мог написать, что чайка — это плавки Бога… Это для меня уже не птичка, а крест на человеке, на поэте. Когда заходит речь о современной советской поэзии, всегда говорят о Евтушенко и Вознесенском. Евтушенко, при всей его монструозности — личной, политической и т. д., — мне все-таки симпатичнее, потому, что, по крайней мере, его язык — это все-таки русский язык…» — говорит Бродский в одном из интервью.

Для него поэзия Вознесенского это сплошная симуляция: симуляция оппозиционности, симуляция авангардизма, симуляция богемности, изысканности, утонченности, элитарности, симуляция поэзии. «Меня выводит из себя даже не столько содержание, сколько качество языка. Это человек, строчки которого обладают совершенно уникальной способностью вызывать физиологическую реакцию тошноты» — говорил Бродский.

У Аксенова в «Таинственной страсти» одна из героинь возмущается: «Уберите Ленина с денег!» Да куда же его с денег-то перетащить? На туалетную бумагу, что ли?».

Владимир Войнович в пьесе «Трибунал» выводит пародию:  «На сцену выходит Поэт, одетый весьма живописно. Одна половина брюк у него розовая, другая – салатного цвета, свитер тоже разноцветный, а на шее белоснежный шарф». Поэт, услышав от жены находящегося под судом диссидента, что у нее после ареста мужа отключили телефон, тут же рифмует: «А в Чили сонно скрипят уключины, и телефоны у всех отключены…».

Только «ленин» теперь пишется с маленькой буквы, а «Деньги» — с большой

Я впервые услышал лозунг «Уберите Ленина с денег» в 1989 году на Пушкинской площади в Москве. В него вкладывали уже совсем другой смысл: коммунист Ленин на деньгах мешал развитию рыночных отношений.

В начале XXI века, когда уже давно была другая страна, другой строй, другие купюры (без малейшего следа вождя мировой революции), Вознесенского спросят: повторил бы он сейчас «Уберите Ленина с денег»? Ну да, ответит поэт, только «ленин» теперь пишется с маленькой буквы, а «Деньги» — с большой.

Старость Вознесенского — этого «звездного мальчика», избалованного десятилетиями всегдашним успехом и вниманием — была жалкой. Он выпал из эпохи. Поэтическая оппозиция шестидесятников была отменена вместе с советской властью и верой в социализм с человеческим лицом. Звезды шестидесятников стали нерелевантными, натужными, бывшими, как обитатели «Вороньей слободки». Эстрадные поэты считали, что вот сейчас без цензуры пришло их время. А без цензуры им нечего было сказать. Когда фигу стало возможно вытащить из кармана – выяснилось, что в кармане ничего нет. Когда то, что можно было сказать в стихотворении, оказалось можно сказать в газетной статье, то выяснилось, что в газетной статье это говорить гораздо легче. И такие стихи не нужны. На эстраду вывалились голые сиськи, вместо стихов о голых сиськах.

Но такие поэты как Вознесенский — это форма, которая ищет содержание. В последние свои годы Вознесенский упорно занимался самоплагиатом, а в роли уцененного Ленина выступал его «кормилец» Березовский (жена Вознесенского заправляла делами в благотворительном фонде «Триумф», приемный сын работал в «ЛогоВАЗе»). И если раньше поэт сравнивался с вождем пролетариата, то затем (с той же «убедительностью») с нефтяным олигархом: «Рубаю Божью снедь я, олигарх стиха».

Поэты на деньгах

История меняет смыслы. Теперь портреты на деньгах мало кого интересуют. Цифры интересуют, а не портреты. Да и деньги у нас в основном безналичные, электронные, без портретов вождей.

 

А в Израиле политические лидеры решили на новых банкнотах изображать поэтов — они вызывают меньше разногласий (может потому, что сегодня мало кто читает и всерьез воспринимает поэзию). На голубой купюре достоинством в 200 шекелей изображен поэт, переводчик и журналист Натан Альтерман (1910-1970) и цитаты из его произведений «Встреча без конца» и «Утренняя песня». 50 шекелей украшает поэт Шауль Черниховский (1875-1943) и цитаты из его стихотворений «Кредо» и «Моя страна».

Проблемы, правда, могут возникнуть с выходом в обращение красной 20-шекелевой купюры с портретом поэтессы Рахели и 100-шекелевой с портретом Леи Гольдберг. «Как же теперь наши ультраортодоксы, которые закрываются шляпами при виде женского лица и буквально плюют на рекламные щиты, пестрящие изображениями женщин, как они возьмут в руки эти… тьфу, прости, Господи, некошерные деньги! А как же: ведь иначе им придется изо дня в день мять, щупать и мусолить женские лица» — иронизирует Владимир Лазарис.

Ещё возмущаются тем, что в данной серии «ивритские поэты начала ХХ века» нет ни одного сефарда. Но это из серии «Дайте мне другую историю и другой глобус».

А поэты на деньгах — это хорошо. И дело не в том, что подлинная высокая поэзия лучше защищает от фальшивомонетчиков. Просто первоначальный план поместить на банкноты Менахема Бегина и Ицхака Рабина — грозил мощным скандалом.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x