Арт-политика

Евгений Евтушенко в молодости

Евгений Евтушенко — больше, чем поэт

 

Евгений Евтушенко в молодости

Год 1988. Я служу в Советской армии. В самоволке. Забрался в кинотеатр, на один из первых, проникших в Советский Союз с началом гласности эротических фильмов. Эротика — на меня действует странным образом: не возбуждает, а усыпляет. Я трижды ходил на «Казанову» Феллини. И трижды засыпал. Однако спать не дают оханья и аханья зала, который не привык к таким зрелищам. Вдруг в середине сеанса громкий возглас, явно уже не первой молодости, тетки: «Ой! А мы до всего этого своим умом доходили». И было в этом вскрике столько тоски и невыразимой горечи… И такое целомудренное бесстыдство. Что только за это нельзя было простить советскую власть.

В Советском Союзе не было не только секса на экранах. «Годы потрачены на постиженье того, что должно быть понятно с рожденья» — это  поэт сказал не о сексуальных позах. Постиженье элементарных вещей было долгим. И едва ли завершилось к сегодняшнему дню.

И в этом постижении на первых порах ключевую роль играла поэзия. Просто никого другого не было.

Надпись на книге, подаренной Евтушенко автору статьи

«Поэт в России — больше, чем поэт»

Какое количество подражаний и пародий породила эта строка. «Зима — в России больше, чем зима». «Жена — в России больше, чем жена». «Пьянка — больше, чем пьянка». «Правительство — больше, чем правительство». Как часто хотелось сказать: всё у вас, больше, чем всё. То есть всё — не по размеру.

Но поэт в эпоху доминирования Евтушенко — действительно был много больше, чем просто поэтом. Поэзия — заменяла философию, социологию, публичную политику, публицистику и эссеистику. Поэзия — была единственно возможной формой публичной политики.  Поэзия — заменяла клубную деятельность, общественные движения, социальные протесты.

Поэзия в эту эпоху была больше, чем поэзией, не от хорошей жизни. В Советском Союзе не было «мыльных опер». Даже латиноамериканских. Но были стихи Евтушенко: «Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?» Постель была расстелена, и ты была растеряна».

Не было осмысления предыдущего опыта в историографии, но были стихи Евтушенко о «Наследниках Сталина».

Не было ещё нормальной откровенной детской психологии, но было «Не надо говорить неправду детям».

Не публиковались книги о психологии «расколотого Я», которые могли бы помочь личностному росту и выстраиванию правильной «Я-концепции», но были стихи: «Я разный. Я натруженный и праздный. Я целе- и нецелесообразный. Я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый»

Не было стриптиз-клубов, но были переполненные эротизма стихи Вознесенского и Евтушенко о стриптизе, где они вроде бы им возмущались…

Даже чисто потребительские проблемы обсуждались в стихах: «А, правда, товарищ начальник, в Америке — пиво в железных банках?»

Если вы зададите с десяток разных вопросов о запретных темах в Советском Союзе, то мы с большей долей вероятности обнаружим, что впервые их затронули в поэзии. Например, кто первым поднял тему ЛГБТ в советской печати? Причем без обсуждения, а как просто указание на ритмы нового времени? Правильный ответ: Евтушенко в маленькой поэме «Ритмы Рима» в 1965 году.

«Этот человек мог бы возглавить временное правительство»

Бенедикт Сарнов вспоминает, что в начале 60-х его зазвал в кабинет руководитель отдела в «Литературной газете» и, сообщив, что был на концерте Евтушенко в Лужниках, где толпу, рвавшуюся на стадион, пришлось сдерживать конной милицией.

«Он слегка понизил голос:
— Впечатление огромное…
И, наклонившись к самому моему уху:
— Я подумал, что этот человек мог бы возглавить временное правительство».

Такого влияния, как было у поэзии в конце 50-х и в 60-х — не было у русской поэзии никогда за всю историю. Ни до этого, ни после этого. Не было в царской России и в первые послереволюционные годы. Поскольку не было такого количества грамотных людей. Не было в тридцатые, когда Мандельштам говорил, что у нас стихи ценят выше всего — у нас за них убивают. Поэтический взрыв начался в годы войны, был придавлен в последние годы сталинского правления. И ярко вспыхнул после ХХ съезда.

Не было такого влияния у поэзии и после того. Поскольку поэзию потеснили другие виды текстов, искусств, коммуникаций, социальных явлений. Первой, кто начал отодвигать эстрадную массовую поэзию, была музыка: барды, рок-музыка и пр. Потом начался расцвет телевиденья. Бум детектива и фантастики. И так дальше. И с ускорением. Особенно после Перестройки и начала эры Интернета.

В 1992 году я начал работать с представителями «Корпуса мира» в Средней Азии. Помню, меня смутило, насколько молодые люди из США не знали литературу. Особенно поэзию. В том числе американскую и британскую. Мы знали наизусть строки их поэтов: Бернса, Блейка, Киплинга, Байрона, Шекспира. А они нет. Почему? Мой друг Чарльз Батлер сказал мне: «А у тебя в детстве комиксы были? А сколько каналов по телевизору? А видеомагнитофон был? А рок-концерты?».

В СССР много чего не было. Но была поэзия, где поэт — больше, чем поэт. Именно в этом уникальность Евтушенко начала шестидесятых – главного поэта эпохи пика поэтического влияния. Трибуна, лидера поколения, главного выразителя стремлений, надежд, чаяний.

Высок, широколиц, востронос, длиннорук, с большой способностью к изучению иностранных языков, с талантами в самых разных областях (от фотографирования до блестящей актерской игры и режиссуры) — он был в самом деле больше, чем поэтом.

Евгений Евтушенко с Катей Волгиной, фотография автора

Евгений Евтушенко с Катей Волгиной, фотография автора

Форма и содержание

Я могу очень многое сказать об оригинальности стихотворной техники Евтушенко, об особой евтушенковской рифме, особой интонации барочного стиха, текстового монтажа, сочетания поэзии и прозы.

Именно новую форму в Евтушенко оценили многие мэтры. Михаил Зощенко, прочитав стихи молодого Евтушенко, то и дело повторял строки из стихотворения “Военные свадьбы”: «Походочкой расслабленной, / с челочкой на лбу, / вхожу — плясун прославленный — / в гудящую избу…». Зощенко говорил:

— Этот мальчик далеко пойдет! Обратили внимание, какую он цезурочку подпустил?

От стихотворного новаторства Евтушенко приходил в восторг эмигрантский критик Георгий Адамович.

Стихотворная ткань Евтушенко поразила Шостаковича, который писал музыку к его стихам.

Но Евтушенко — это, прежде всего, содержание. Сам он так вспоминал выбор своего предназначения:

«Мне показалось, что я продолжаю Маяковского. Но это мне только казалось. На самом деле я учился не у Маяковского, а у Семена Кирсанова, удивительно талантливого поэта-экспериментатора, у которого были и настоящие вещи, но который тогда печатал в газетах массу эффектных, хотя и пустоватых стихов…

— Женя, вы уже научились тому, как писать, — сказал мне как-то Тарасов, — теперь нужно думать о том, что писать.

Барлас неодобрительно покачивал головой:

— Женя, хватит баловаться. Неужели я вам зря давал все эти книги?

Тогда я решил пойти к моему тогдашнему кумиру — Кирсанову, надеясь получить у него внутреннюю поддержку.

Уже седеющий поэт грустно посмотрел на меня:

— Вы думали, наверно, что мне понравятся ваши стихи, потому что они похожи на мои? — спросил он. — Но именно поэтому они мне и не нравятся. Я, старый формалист, говорю вам: бросьте формализм. У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложненный, но он должен быть необходим людям… Настоящая поэзия — это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль “скорой помощи”, который несется, чтобы кого-то спасти…»

Моральный кодекс советского интеллигента

Как часто я повторял для себя и даже переводил на иврит в разговоре: «Неправой силе надо дать отпор и только после — слабости неправой». Или по поводу кампанейщины: «И если сотня, воя оголтело, кого-то бьет, — пусть даже и за дело! — сто первым я не буду никогда!»

Это был поэт, умевший чеканно и четко формулировать в стихах явления социально-политической действительности. То ли это редкий политический дар, то ли вещь, от которой поэты умеющие воротят нос, как отчего-то низкопробного. Евтушенко этого не чурался. Наоборот гордился умением сформулировать так, чтоб это хотелось повторить. Из цитат Евтушенко можно слагать социально политический словарь:

«Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет»

«Бардак в любой стране грозит обвалом хотя бы тем, что в чреве бардака порой и мягкотелым либералам с приятцей снится сильная рука».

«Нет диктаторов несвергаемых. Есть — свергаемые слишком поздно».

«Меняются митрополиты, но вечно среднее звено».

«Антинародная диктатура и есть пластиковый сад: сколько бы ни восторгались придворные подхалимы плодами диктатуры, их нельзя ни поесть, ни понюхать».

«Когда шли люди к Сталину по людям, а их учил идти по людям он».

Его строчки играли роль паролей, заповедей, которые легко запоминались и повторялись.

Многие отметят, что он, куда больший поэт не тогда, когда учит чеканными дефинициями, но когда страдает от отчаяния, мается комплексом неполноценности, робеет перед задачами, которые сам себе ставит, сомневается в сказанном и сделанном, блуждает в тумане, когда его мучит печаль неопределенности и незавершенности. Но и в состоянии смятения и самокопания он выдавал максимы, которые служили ориентирами.

Евтушенко и Сергей Шаргунов, фотография автора

Евтушенко и Сергей Шаргунов, фотография автора

Ориентиры и задачи на будущее

Когда Евтушенко писал в 1956 году: «Границы мне мешают… Мне неловко не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка» — для советского человека это считалось несбыточной мечтой, а для власть предержащих – неслыханной ересью.

Многое из того, что повторялось вслед за Евтушенко в пятидесятые и шестидесятые сегодня кажется такой наивностью. Современный ученый не может не пожать плечами услышав: «Ученый, сверстник Галилея, был Галилея не глупее. Он знал, что вертится земля, но у него была семья». Это что же получается, что научное открытие — это то, что все и так знают, только надо иметь смелость сказать вслух? Но слова эти повторялись с истовостью, как лозунг нонконформизма.

Большинство строк-паролей Евтушенко выглядят сегодня именно так. Но они были вехами в процессе осмысления советской интеллигенции, которой как той тетеньке в подмосковном кинотеатре до всего приходилось доходить своим умом…

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x