Ася ЛевWP_Post Object ( [ID] => 24896 [post_author] => 198 [post_date] => 2016-12-13 13:52:13 [post_date_gmt] => 2016-12-13 11:52:13 [post_content] => [caption id="attachment_24916" align="alignnone" width="470"]Постер фильма по мотивам повести Роберта Льюиса Стивенсона Постер фильма по мотивам повести Роберта Льюиса Стивенсона[/caption] Часам к четырем утра ее разбудили сдавленные крики. Он метался по кровати в холодном поту, на лице - выражение ужаса. "Шшш, милый", - она разгладила его спутанные волосы. "Это только сон." Он открыл глаза и оглянулся вокруг. Серый утренний свет, ласковое встревоженное лицо жены. Ужас в глазах сменился яростью. "Зачем ты разбудила меня? Мне снился такой прекрасный кошмар!" Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти. Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел в себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения как-то переменились, стали новыми, а потому неописуемо сладостными. Я был моложе, все мое тело пронизывала приятная и счастливая легкость, я ощущал бесшабашную беззаботность, в моем воображении мчался вихрь беспорядочных чувственных образов, узы долга распались и более не стесняли меня, душа обрела неведомую прежде свободу, но далекую от безмятежной невинности. С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным, несравненно более порочным – рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино...Я прошел по двору, и созвездия, чудилось мне, с удивлением смотрели на первое подобное существо, которое им довелось узреть за все века их бессонных бдений; я прокрался по коридору – чужой в моем собственном доме – и, войдя в спальню, впервые увидел лицо и фигуру Эдварда Хайда...Зло в моей натуре, которому я передал способность создавать самостоятельную оболочку, было менее сильно и менее развито, чем только что отвергнутое мною добро. С другой стороны, самый образ моей жизни, на девять десятых состоявшей из труда, благих дел и самообуздания, обрекал зло во мне на бездеятельность и тем самым сохранял его силы. Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд был ниже ростом, субтильнее и моложе Генри Джекила. И если лицо одного дышало добром, лицо другого несло на себе ясный и размашистый росчерк зла. Кроме того, зло (которое я и теперь не могу не признать губительной стороной человеческой натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и гнилости. И все же, увидев в зеркале этого безобразного истукана, я почувствовал не отвращение, а внезапную радость. Ведь это тоже был я. Образ в зеркале казался мне естественным и человеческим. На мой взгляд, он был более четким отражением духа, более выразительным и гармоничным, чем та несовершенная и двойственная внешность, которую я до тех пор привык называть своей. И в этом я был, без сомнения, прав. Я замечал, что в облике Эдварда Хайда я внушал физическую гадливость всем, кто приближался ко мне. Этому, на мой взгляд, есть следующее объяснение: обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего человечества чистым воплощением зла. [caption id="attachment_24918" align="alignnone" width="484"]Роберт Льюис Стивенсон. Википедия Роберт Льюис Стивенсон. Википедия[/caption] Стивенсон писал весь день и всю ночь, не выходя из кабинета. На следующее утро он спустился в гостиную, прочел жене и приемному сыну Ллойду написанное, и шатаясь, поднялся к себе наверх. Тело его сотрясала лихорадка. Пришедшая в комнату Фанни Стивенсон обнаружила мужа в постели. Он протянул ей рукопись и попросил прочесть еще раз и написать свои замечания. Из его пальцев сочилась кровь, заливая мятые страницы. Вызванного женой врача он принять отказался. Всю жизнь болел, всю жизнь выбирался как-то. Пройдет и это. Вздохнув тихонько, Фанни принялась за рукопись. Спустя несколько дней Стивенсон прочел ее заметки на полях. Мелкие стилистические замечания, правка орфографии, и в конце: "Милый, это ведь по сути аллегория. А ты пишешь так, будто это жизненная история." Он откинулся на подушку и прикрыл глаза. Кровь бешено пульсировала в висках. Затемненная комната куда-то уплыла, и вот он снова в переполненном зале эдинбургского криминального суда. Публика гудит как встревоженный улей, репортеры притопывают от нетерпения. Но вот наконец обвиняемого вводят в зал. Роберт пристально вглядывается в его лицо, в смутной надежде увидеть то, чего не не замечал раньше. Однако ничего не изменилось. Его добрый друг, преподаватель французского Юджин Шантраль, выглядит на скамье подсудимых так же, как и много лет назад, когда юный Роберт встретил его в доме своего учителя. Мягкий и обходительный месье Шантраль пользовался всеобщим уважением в Эдинбурге. Родители его учениц в престижной частной академии не могли нарадоваться на образованного и опытного преподавателя. Не устояла перед ним и пятнадцатилетняя ученица Элизабет Дайер. Через год после их знакомства состоялась поспешная и скромная свадьба. Их сын родился два месяца спустя. Беспрестанно моргая от надвигающейся мигрени, Роберт слушает одного за другим свидетелей обвинения: соседей, рассказывающих о жестоком обращении Шантраля с юной женой; подруг, которым она жаловалась на постоянные угрозы мужа отравить ее; страхового агента, оформившего полис, согласно  которому Шантралю доставалась круглая сумма в случае внезапной смерти жены; эксперта, обнаружившего следы опиума на халате жертвы. И вот уже звучит односложный вердикт: "Виновен". И приговор: казнь через повешение. Роберт хватается за голову. Его крик раздается на весь дом. [caption id="attachment_24919" align="alignnone" width="512"]Афиша спектакля. 19 век. Википедия Афиша спектакля. 19 век. Википедия[/caption] Вбежавшие в комнату жена и сын замерли от ужаса, не узнавая любящего и ласкового Роберта в трясущемся монстре, изрыгающем нечленораздельные ругательства. Не в силах справиться с этим зрелищем, Ллойд сбежал вниз и прикрыл уши руками. Однако страшные крики долетали и до гостиной. Немного погодя они стихли, и его мать, белая как мел и неестественно спокойная, присоединилась к нему и присела у огня. Оба молчали. Наверху приоткрылась дверь и послышались шаги спускающегося Роберта. Ллойд замер в ожидании нового приступа гнева.  "Прости, дорогая, -  сказал Стивенсон безжизненным голосом, - ты была права. Я действительно упустил аллегорию, а ведь в ней вся суть". Размашистый жест - и заляпанная кровью рукопись полетела в огонь. Три дня спустя оправившийся было от болезни писатель снова слег с жестокой лихорадкой. Шесть дней и шесть ночей встревоженные домочадцы ходили на цыпочках по дому, заходя в его спальню только затем, чтобы принести или унести еду, остававшуюся почти нетронутой. Сидя в постели, день и ночь он писал свою повесть. На седьмой день жена и сын, тихонько зашедшие к Роберту, застали его мирно спящим. На ночном столике лежала законченная рукопись. Торопясь и выхватывая друг у друга листы, читали они в гостинной странную историю доктора Джекила и мистера Хайда. С тех пор прошло около недели, и я дописываю это мое объяснение под действием последнего из прежних моих порошков. Если не случится чуда, значит, Генри Джекил в последний раз мыслит, как Генри Джекил, и в последний раз видит в зеркале свое лицо (увы, изменившееся до неузнаваемости!)…Через полчаса, когда я вновь и уже навеки облекусь в эту ненавистную личину, я знаю, что буду, дрожа и рыдая, сидеть в кресле или, весь превратившись в испуганный слух, примусь без конца расхаживать по кабинету (моему последнему приюту на земле) и ждать, ждать, что вот-вот раздадутся звуки, предвещающие конец. Умрет ли Хайд на эшафоте? Или в последнюю минуту у него хватит мужества избавить себя от этой судьбы? Это ведомо одному Богу, а для меня не имеет никакого значения: час моей настоящей смерти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а другого. Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою исповедь, и этим завершит свою жизнь злополучный Генри Джекил. Услышав слабый зов мужа, миссис Стивенсон поспешила наверх. Улыбающийся Роберт сидел в кресле, завернувшись в теплый халат. Он нежно поцеловал руку жены. "Я отчасти учел твои замечания, дорогая. Прости, но чтобы победить Хайда доктор Джекил должен был умереть. Это все же жизненная история." Восемь лет спустя, открывая бутылку вина для себя и для жены, Стивенсон почувствовал себя плохо. "Что со мной, Фанни? - воскликнул он. Мое лицо выглядит странно?" Он потерял сознание и упал. Через несколько часов он скончался, предположительно, от кровоизлияния в мозг.   [post_title] => Жизнь и кошмар Стивенсона [post_excerpt] => Услышав слабый зов мужа, миссис Стивенсон поспешила наверх. Улыбающийся Роберт сидел в кресле, завернувшись в теплый халат. Он нежно поцеловал руку жены. "Я отчасти учел твои замечания, дорогая. Прости, но чтобы победить Хайда доктор Джекил должен был умереть. Это все же жизненная история." [post_status] => publish [comment_status] => open [ping_status] => open [post_password] => [post_name] => life-story [to_ping] => [pinged] => [post_modified] => 2016-12-13 11:53:18 [post_modified_gmt] => 2016-12-13 09:53:18 [post_content_filtered] => [post_parent] => 0 [guid] => http://relevantinfo.co.il/?p=24896 [menu_order] => 0 [post_type] => post [post_mime_type] => [comment_count] => 0 [filter] => raw )
Главная > Неизвестная история, Новые публикации > Жизнь и кошмар Стивенсона

Жизнь и кошмар Стивенсона

Услышав слабый зов мужа, миссис Стивенсон поспешила наверх. Улыбающийся Роберт сидел в кресле, завернувшись в теплый халат. Он нежно поцеловал руку жены. "Я отчасти учел твои замечания, дорогая. Прости, но чтобы победить Хайда доктор Джекил должен был умереть. Это все же жизненная история."

Ася Лев // 13/12 // Неизвестная история, Новые публикации
Постер фильма по мотивам повести Роберта Льюиса Стивенсона

Постер фильма по мотивам повести Роберта Льюиса Стивенсона

Часам к четырем утра ее разбудили сдавленные крики. Он метался по кровати в холодном поту, на лице — выражение ужаса. «Шшш, милый», — она разгладила его спутанные волосы. «Это только сон.» Он открыл глаза и оглянулся вокруг. Серый утренний свет, ласковое встревоженное лицо жены. Ужас в глазах сменился яростью. «Зачем ты разбудила меня? Мне снился такой прекрасный кошмар!»

Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти. Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел в себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения как-то переменились, стали новыми, а потому неописуемо сладостными. Я был моложе, все мое тело пронизывала приятная и счастливая легкость, я ощущал бесшабашную беззаботность, в моем воображении мчался вихрь беспорядочных чувственных образов, узы долга распались и более не стесняли меня, душа обрела неведомую прежде свободу, но далекую от безмятежной невинности. С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным, несравненно более порочным – рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино…Я прошел по двору, и созвездия, чудилось мне, с удивлением смотрели на первое подобное существо, которое им довелось узреть за все века их бессонных бдений; я прокрался по коридору – чужой в моем собственном доме – и, войдя в спальню, впервые увидел лицо и фигуру Эдварда Хайда…Зло в моей натуре, которому я передал способность создавать самостоятельную оболочку, было менее сильно и менее развито, чем только что отвергнутое мною добро. С другой стороны, самый образ моей жизни, на девять десятых состоявшей из труда, благих дел и самообуздания, обрекал зло во мне на бездеятельность и тем самым сохранял его силы. Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд был ниже ростом, субтильнее и моложе Генри Джекила. И если лицо одного дышало добром, лицо другого несло на себе ясный и размашистый росчерк зла. Кроме того, зло (которое я и теперь не могу не признать губительной стороной человеческой натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и гнилости. И все же, увидев в зеркале этого безобразного истукана, я почувствовал не отвращение, а внезапную радость. Ведь это тоже был я. Образ в зеркале казался мне естественным и человеческим. На мой взгляд, он был более четким отражением духа, более выразительным и гармоничным, чем та несовершенная и двойственная внешность, которую я до тех пор привык называть своей. И в этом я был, без сомнения, прав. Я замечал, что в облике Эдварда Хайда я внушал физическую гадливость всем, кто приближался ко мне. Этому, на мой взгляд, есть следующее объяснение: обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего человечества чистым воплощением зла.

Роберт Льюис Стивенсон. Википедия

Роберт Льюис Стивенсон. Википедия

Стивенсон писал весь день и всю ночь, не выходя из кабинета. На следующее утро он спустился в гостиную, прочел жене и приемному сыну Ллойду написанное, и шатаясь, поднялся к себе наверх. Тело его сотрясала лихорадка. Пришедшая в комнату Фанни Стивенсон обнаружила мужа в постели. Он протянул ей рукопись и попросил прочесть еще раз и написать свои замечания. Из его пальцев сочилась кровь, заливая мятые страницы.

Вызванного женой врача он принять отказался. Всю жизнь болел, всю жизнь выбирался как-то. Пройдет и это. Вздохнув тихонько, Фанни принялась за рукопись. Спустя несколько дней Стивенсон прочел ее заметки на полях. Мелкие стилистические замечания, правка орфографии, и в конце: «Милый, это ведь по сути аллегория. А ты пишешь так, будто это жизненная история.»

Он откинулся на подушку и прикрыл глаза. Кровь бешено пульсировала в висках. Затемненная комната куда-то уплыла, и вот он снова в переполненном зале эдинбургского криминального суда. Публика гудит как встревоженный улей, репортеры притопывают от нетерпения. Но вот наконец обвиняемого вводят в зал. Роберт пристально вглядывается в его лицо, в смутной надежде увидеть то, чего не не замечал раньше. Однако ничего не изменилось. Его добрый друг, преподаватель французского Юджин Шантраль, выглядит на скамье подсудимых так же, как и много лет назад, когда юный Роберт встретил его в доме своего учителя. Мягкий и обходительный месье Шантраль пользовался всеобщим уважением в Эдинбурге. Родители его учениц в престижной частной академии не могли нарадоваться на образованного и опытного преподавателя. Не устояла перед ним и пятнадцатилетняя ученица Элизабет Дайер. Через год после их знакомства состоялась поспешная и скромная свадьба. Их сын родился два месяца спустя.

Беспрестанно моргая от надвигающейся мигрени, Роберт слушает одного за другим свидетелей обвинения: соседей, рассказывающих о жестоком обращении Шантраля с юной женой; подруг, которым она жаловалась на постоянные угрозы мужа отравить ее; страхового агента, оформившего полис, согласно  которому Шантралю доставалась круглая сумма в случае внезапной смерти жены; эксперта, обнаружившего следы опиума на халате жертвы. И вот уже звучит односложный вердикт: «Виновен». И приговор: казнь через повешение. Роберт хватается за голову. Его крик раздается на весь дом.

Афиша спектакля. 19 век. Википедия

Афиша спектакля. 19 век. Википедия

Вбежавшие в комнату жена и сын замерли от ужаса, не узнавая любящего и ласкового Роберта в трясущемся монстре, изрыгающем нечленораздельные ругательства. Не в силах справиться с этим зрелищем, Ллойд сбежал вниз и прикрыл уши руками. Однако страшные крики долетали и до гостиной. Немного погодя они стихли, и его мать, белая как мел и неестественно спокойная, присоединилась к нему и присела у огня. Оба молчали. Наверху приоткрылась дверь и послышались шаги спускающегося Роберта. Ллойд замер в ожидании нового приступа гнева.  «Прости, дорогая, —  сказал Стивенсон безжизненным голосом, — ты была права. Я действительно упустил аллегорию, а ведь в ней вся суть». Размашистый жест — и заляпанная кровью рукопись полетела в огонь.

Три дня спустя оправившийся было от болезни писатель снова слег с жестокой лихорадкой. Шесть дней и шесть ночей встревоженные домочадцы ходили на цыпочках по дому, заходя в его спальню только затем, чтобы принести или унести еду, остававшуюся почти нетронутой. Сидя в постели, день и ночь он писал свою повесть. На седьмой день жена и сын, тихонько зашедшие к Роберту, застали его мирно спящим. На ночном столике лежала законченная рукопись. Торопясь и выхватывая друг у друга листы, читали они в гостинной странную историю доктора Джекила и мистера Хайда.

С тех пор прошло около недели, и я дописываю это мое объяснение под действием последнего из прежних моих порошков. Если не случится чуда, значит, Генри Джекил в последний раз мыслит, как Генри Джекил, и в последний раз видит в зеркале свое лицо (увы, изменившееся до неузнаваемости!)…Через полчаса, когда я вновь и уже навеки облекусь в эту ненавистную личину, я знаю, что буду, дрожа и рыдая, сидеть в кресле или, весь превратившись в испуганный слух, примусь без конца расхаживать по кабинету (моему последнему приюту на земле) и ждать, ждать, что вот-вот раздадутся звуки, предвещающие конец. Умрет ли Хайд на эшафоте? Или в последнюю минуту у него хватит мужества избавить себя от этой судьбы? Это ведомо одному Богу, а для меня не имеет никакого значения: час моей настоящей смерти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а другого. Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою исповедь, и этим завершит свою жизнь злополучный

Генри Джекил.

Услышав слабый зов мужа, миссис Стивенсон поспешила наверх. Улыбающийся Роберт сидел в кресле, завернувшись в теплый халат. Он нежно поцеловал руку жены. «Я отчасти учел твои замечания, дорогая. Прости, но чтобы победить Хайда доктор Джекил должен был умереть. Это все же жизненная история.»

Восемь лет спустя, открывая бутылку вина для себя и для жены, Стивенсон почувствовал себя плохо. «Что со мной, Фанни? — воскликнул он. Мое лицо выглядит странно?» Он потерял сознание и упал. Через несколько часов он скончался, предположительно, от кровоизлияния в мозг.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Теги: ,

МЕСТО ДЛЯ ВАШЕЙ РЕКЛАМЫ
  • Свежие записи

  • Архивы