Арт-политика

Фото: википедия

Катаев в интерьере

Фото: википедия

Фото: википедия

Месяца полтора назад «Релевант» опубликовал статью Давида Эйдельмана  «Катаев — черносотенец, женившийся на еврейке».  Она меня несколько задела, но лишь спустя некоторое время я решил, что на нее стоит ответить, поскольку здесь затрагиваются темы более масштабные, чем личность и наследие этого именитого советского писателя. Кстати, Эйдельман, работая над своим текстом, очевидно, внимательно ознакомился с биографией Катаева, написанной Сергеем Шаргуновым и вышедшей недавно в серии ЖЗЛ, — дело хорошее, но не мешало бы об этом упомянуть.

Хочу возразить автору статьи по нескольким пунктам. Взять, хотя бы, ее  убийственный заголовок. Эйдельман отмечает, что Катаев задолго до революции публиковал стихи в одесской периодике правого и даже шовинистического толка, и в этих стихах были недоброжелательные строки о евреях. Что и говорить – непохвально. Но, во- первых, эти строки писал подросток 13-15 лет, и говорить о сложившихся его черносотенных убеждениях – явное преувеличение. Во-вторых, не останавливаясь на подробностях общественно-политической ситуации в России начала прошлого века, вспомним, что настороженность по отношению к евреям звучала в высказываниях многих выдающихся деятелей тогдашней культуры: Чехова и Куприна, Белого и Блока, Розанова и Флоренского. А после революции нелицеприятные оценки роли евреев в ней можно найти и у Бунина, Булгакова, многих других. Записывать их всех огульно в антисемиты было бы опрометчиво.

Но хлесткое название статьи – явно ради красного (ну не «коммунистическом смысле») словца, оно в тексте практически не развертывается, а служит максимум для иллюстрации человеческой недоброкачественности писателя. И тут – замечания по существу. Автор не прав, утверждая, что Катаев «померк», «почти полностью потерялся в траве забвения». Его прозу, особенно позднего «мовистского» периода, перечитывают, цитируют, изучают. Да и личность его продолжает вызывать интерес  и споры, чему подтверждением – недавняя книга Шаргунова.

Правда, кое в чем с Эйдельманом можно согласиться. Талантливость Катаева несомненна, как и, прошу прощенья за каламбур, некоторая сомнительность  его морального облика. Но с обвинениями в особом, из ряда вон выходящем приспособленчестве нужно разобраться внимательнее, как и с упреками в пристрастии к сладкой жизни. Тем более, когда это служит продолжением давней советской и постсоветской традиции: «назначать» мучениками или, наоборот, злодеями.

Когда в конце 70-х вышел «Алмазный мой венец», где автор отвел себе видное место в созвездии узнаваемых Маяковского и Пастернака, Есенина и Мандельштама, Бабеля и Олеши, Булгакова и Зощенко, продвинутая интеллигенция ополчилась на Катаева за то, что он поставил себя на одну доску гигантами: «Они ведь и по таланту были с Катаевым не сопоставимы, к тому же он преуспел при советской власти, а они стали ее жертвами». Я в ту пору думал примерно так же. Но десятилетия спустя многое мне видится в другом свете.

Пристальное чтение показывает, что Катаев обладал виртуозным даром изобразительности, метафорического видения и выражения, не уступая в этом ни Бабаелю, ни Олеше, ни Зощенко с Ильфом. Богатство жизненных форм, радостное удивление сознания, особенно детского, этому богатству он передавал на редкость ярко и пластично – достаточно перечесть не только его поздние повести, но и «Белеет парус одинокий» (получите удовольствие!). И, может быть, его неуемный аппетит к жизни, его «наслажденчество», жажда острых ощущений и славы были органической частью его натуры, питавшей литературный талант.

катаев 1

Дальше – шаг в сторону. Да, Катаев был и демонстративно объявлял себя советским писателем. Можно ли считать всех, создававших советскую литературу, идиотами, догматиками или приспособленцами? Тогда в этот ряд пришлось бы записать и многих из «славной когорты». Ведь Багрицкий и Бабель, Ильф и Петров, Пастернак и Олеша, не говоря уж о Маяковском-Командоре, в 20-е – 30-е годы наполняли свои произведения жарким пафосом «советского строительства». А среди авторов, оставшихся за пределами «алмазного созвездия», это, безусловно, относится и к Каверину, и к Паустовскому, и к Платонову. Да-да, к автору «Чевенгура» и «Котлована», в котором жалость к людям и ирония никогда не могли пересилить мечты о рукотворном счастье для всего человечества. Нужно непременно иметь в виду: в ту пору большая часть деятелей культуры была искренне увлечена миропотрясающим коммунистическим проектом.

Более того – не Мандельштам ли восклицал: «Я должен жить, дыша и большевея»? Или: «Изменяй меня, край, перекраивай, — Чуден жар прикрепленной земли!». Ах да, он хотел отвести от себя надвигающуюся гибель и искренне пытался «слиться с рельефом» эпохи. В случае с Мандельштамом это можно понять и извинить, относительно Катаева – никогда. Да ведь и в вегетарианское время Мандельштам писал: «Ужели я предам позорному злословью… Присягу чудную четвертому сословью…». Да, против «кремлевского горца» он возмутился, что и определило его дальнейшую судьбу – хотя и шел потом к нему с «повинной головою», подчиняясь духу времени. Да, в углекислой  атмосфере догматизма и доносов задыхался. Но моральных, гуманистических оснований социализма – не отрицал.

А с Булгаковым, другой классической фигурой из списка «великомучеников», все обстояло наоборот. Революцию он не терпел – не любил «колебать мировые струны». К ее демократическим, эгалитарным устремлениям относился с подозрением – уважал порядок, иерархию, консервативные основы жизни. Но в антисоветской деятельности замечен не был. Булгаков приветствовал устранение в 30-е годы «неистовых ревнителей» пролетарской культуры и вообще полагал, что укрепление, стабилизация власти – во благо, даже власти большевистской. В этом его подход был, очевидно, близок катаевскому. (Другое дело, что Катаев вряд ли был способен написать «Белую гвардию» и «Мастера и Маргариту» — но это, скорее, следствие разницы в складах дарования, а не в моральных установках. Тургенев и Достоевский, к примеру, тоже художники весьма контрастные).

Фигурой же Сталина, как верховного воплощения власти, повелителя сил и судеб, Булгаков был зачарован всегда. Мы знаем, что триггером его смертельной болезни стал запрет на постановку написанного уже «Батума» — пьесы о молодом большевике Сосо Джугашвили.

Что же касается «сладкой жизни» — Булгаков, опять же, ценил ее не меньше чем Катаев, со вкусом ее изображал в своих сочинениях и по возможности пользовался ее плодами на практике. Конечно, поставить свой дом на такую же широкую ногу он не мог, но неплохой уровень достатка поддерживал. За границу его не выпускали, но в 30-е годы Булгаков соприкасался с атмосферой западного комфорта благодаря частым приглашениям в американское посольство.

Михаил Булгаков. Фото: википедия

Михаил Булгаков. Фото: википедия

Да и другие советские писатели, включая часто и тех, которые позже считались опальными (Зощенко, Пастернак, Эренбург, даже Платонов), искали и находили способы приобщиться к радостям жизни. И ничего предосудительного я здесь не вижу: вполне человеческое свойство. Катаев в этом плане был вызывающе откровенен – до цинизма. Но не был ли его эпатаж формой протеста против распространенного лицемерия и двоемыслия, против постных ханжеских мин, которые строили многие его товарищи по перу, проповедуя жертвенность и самоотречение? При этом, чего не отрицает ни Давид Эйдельман, ни более именитые  оппоненты Катаева, он часто и широко помогал нуждающимся, и не только материально. В период Большого террора за ним не числилось особо рьяных личных выпадов и обличений, а голос в поддержку того же Мандельштама он не раз поднимал. Словом, в ту пору «общественная позиция» Катаева была достойнее, чем у многих, что подтверждает не один лишь Шаргунов. Это, разумеется, не оправдывает его участие спустя тридцать лет в травле Солженицына.

Подводя итог, хочу сказать: судя о писателях и других «культурных героях», давайте внимательнее всматриваться во время. Не всех и не все время оправдывает, но вхождение в исторические обстоятельства помогает многое лучше понять, чтобы не довольствоваться стереотипами и безапелляционными приговорами. Тут ведь еще что интересно – высокие критерии принципиальности, цельности, нравственного долга, духовного служения мы, нынешние, любим предъявлять обитателям «советского пространства». А если на себя да на современников – беллетристов и публицистов – оборотиться?

Мы живем в условиях свободы, толерантности – но непреклонной верности раз выбранным убеждениям и ценностям как-то не наблюдается. Нет, я не записываю всех огульно в оппортунисты и «флюгеры». Скорее, в этой нашей «кипучей буче», в кислотной атмосфере плюрализма и информационной революции сами понятия убеждений, принципов, идеалов как-то растворяются. Грустно это как-то и озадачивает. Что же до талантов, до большой литературы…  Лучше не будем об этом.

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x