Неизвестная история

Фото: flickr.com

История об историке

Он ушел слишком рано - в шестьдесят семь лет. При нашей последней встрече он сообщил, что его работа в тель-авивском университете подошла к концу. "Вас будет очень не хватать здесь, Зевик, - сказала я ему." "Кого? Меня? – удивился он. - Да ладно, мало ли эти святые стены видели никчемных старперов!" Мало , Зевик. Таких слишком мало. Спасибо и светлая вам память!

Мне скучно. Я подыхаю от скуки. Ручка катится по столу и звонко ударяется об пол. Я провожаю ее затуманенным взглядом и зеваю во весь рот. Поднимать нет сил. Сейчас бы вздремнуть!

Но безжалостный лектор не дает заснуть. Тонким монотонным голосом он вещает: «…и накануне этого сражения Юлий Цезарь обратился к авгурам. Скобки раскрываем. Авгуры тире члены римской жреческой коллегии запятая предсказывающие результат сражений и прочих судьбоносных мероприятий запятая наблюдая за поведением животных точка. Скобки закрываем» (О, господи, он диктует всю эту хреномуть со знаками препинания!)

Я чувствительно толкаю приятеля локтем в бок. «Ай!»  «Ты куда меня притащил? — шиплю сквозь зубы. — Скука зубодробильная, а по лектору психушка плачет! Сейчас встану и уйду отсюда к чертовой матери!» Приятель загадочно улыбается. В этот момент раскрывается дверь, и входит группа студентов с кипами листов под мышкой: опрос студентов на тему уровня преподавания. Обычная практика в начале семестра. Лектор прерывается посредине запятой и гневно смотрит на вошедших: «Враки? — возвещает он голосом на полтона выше обычного. — Пришли собирать враки? Вон отсюда! Врак в этой аудитории не будет!» (Игра слов: скарим (ивр.) — опросы; шкарим (ивр.) — враки).

Ошарашенные студенты после недолгой и бесплодной дискуссии покидают аудиторию. «Враки! — бушует на сцене профессор. Лектор был несимпатичен — не улыбался студентам. Минус пять баллов! Заставляет много читать, да еще и на английском — минус десять! И кто только плодит дебилов, составляющих эти опросы! И на это вот тратят время урока!»

Минут пятнадцать он не унимаясь клеймит университетскую бюрократию. Потихоньку глаза за стеклами очков перестают метать молнии, и маленький профессор Рубин с внешностью Тулуз-Лотрека переходит в режим монотонного вещания. Но ненадолго. Огромный студент из последнего ряда встает и направляется к двери. «Это еще куда?» — в возмущении восклицает Рубин. «Пописать», — объясняет студент. «Потерпишь, не маленький! — заявляет профессор — Что это такое: туда-сюда! Устроили тут проходной двор.» «Ну, знаете, профессор, — в следующий раз я приду на ваш урок в подгузнике.» Он громко хлопает дверями, и больше на курс не возвращается. Я же, напротив, стряхнув с себя видение огромного студента в подгузнике, решаю, что чертова мать может и подождать.

Целый семестр я как сквозь сон слышу рассказы маленького профессора о многообразии религиозной жизни в древнем Риме, перемежающиеся его ехидными комментариями. «И Тит — да будь проклято имя его — разрушил нам Второй храм…А император Адриан — тьфу на него, антисемит: подавил нам бунт Бар Кохбы…». Целый семестр я собираюсь бросить этот курс, и не бросаю. В конце семестра происходит чудо. Грядет сессия, и я нехотя достаю рубинские конспекты. Делаю глубокий вздох, начинаю читать, и…не могу оторваться. Безумный, полный страстей и красок Рим открывается с исписанных листов. Я залпом глотаю абзац за абзацем, мельком отмечая богатство языка и стиля. На экзамен иду с горящими от восторга глазами. Получаю сотню. На следующий семестр записываюсь на семинар Рубина по римской религии второго века нашей эры.

И снова ручка катится по столу, и снова я подыхаю от скуки. И снова неутомимый Зеев Рубин вещает что-то о скучнейшей речи, произнесенной в Колизее придворным славословом в честь императора, кого-то там разбившего наголову. «Речь длилась шесть часов, — мимоходом замечает Рубин. — Можете себе представить, в каком состоянии был мочевой пузырь несчастного императора, вынужденного  стоять и выслушивать всю эту ахинею?»

Наконец, небольшая передышка: студенты по очереди устраивают презентации выбранных ими тем. Серьезный, неулыбчивый эрудит начинает свое повествование: «Как сказал на прошлом уроке профессор Рубин…» «Зевик, — поправляет его сидящий сзади профессор.» Озорные глаза-бусинки блестят за стеклами очков. «Так вот, — по-прежнему без улыбки продолжает студент, — как сказал Зевик…» Следующий студент рассказывает об императоре Элагабале. Где родился, как взошел на престол, какими знаменит скандалами. «Он был…эээ, — студент нарочито запинается, чтобы сделать эффектную паузу, — как говорится, из группы высокого риска.» «Еще и какого!  — подтверждает Рубин. – Любил молоденьких и волосатеньких. Понастроил им бань на деньги налогоплательщиков.»

Классики, великие и неприступные, предстают передо мною непочтительной чредой наблюдателей, ярко и без купюр описывающих людей своей эпохи, их печали, радости и страсти. Я хватаю с библиотечных полок пахнущие пылью тома и читаю, читаю английские переводы, черной завистью завидуя  полиглоту Рубину, потерявшему уже, наверное, счет подвластным ему языкам — живым и мертвым. (С компьютером, правда, он общего языка так и не нашел, в чем несомненно виноват был исключительно сам компьютер, сердито нареченный им «этим Големом, которого мы возвели на престол»). Русский он знал не хуже всех остальных языков. Как-то раз, зайдя к нему в кабинет, обнаружила на полках два ряда вузовских и школьных советских учебников истории. «Зачем вам это, Зевик? Сплошная ложь и фальсификация!» «Наши великие мудрецы из центральной библиотеки хотели выбросить, — он разводит руками, — а я подобрал. Грешно выбрасывать историю. Кроме того (и снова знакомый озорной прищур) — это ж сборники приколов! Нет, ну ты мне скажи, кто еще, кроме советских историков, мог превратить второстепенную рабскую заварушку, каким несть числа, в Великий бунт Спартака?»

Зевик, всегда первым и с отменной вежливостью здоровавшийся со студентами в коридорах; Зевик, посылающий гневные и резкие письма из Лондона университетской верхушке, гнобящей младших преподавателей; Зевик, ведущий за ручку маленькую дочку («Я дедопап. Или паподед»); Зевик, мечтающий выйти наконец на пенсию и всласть предаться чтению любимых детективов, не успел насладиться заслуженным отдыхом. Он ушел слишком рано — в шестьдесят семь лет. При нашей последней встрече он сообщил, что его работа в тель-авивском университете подошла к концу. «Вас будет очень не хватать здесь, Зевик, — сказала я ему.» «Кого? Меня? – удивился он. — Да ладно, мало ли эти святые стены видели никчемных старперов!» Мало , Зевик. Таких слишком мало. Спасибо и светлая вам память!

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x