Социальные вопросы

Фото: Serazzi, flickr.com

На глубине проникновения  

Фото: Serazzi, flickr.com

Фото: Serazzi, flickr.com

Макс [о порноиндустрии]: Все, что я хочу сказать, это то,

что так или иначе это в тебя проникает.

Том: Не бойся. Но — спасибо за предостережение.

Макс: Не за что, чувак. Если ты танцуешь с дьяволом, дьявол не меняется. Дьявол меняет тебя.

«8мм» (1999)

В пансионе

— Ну поешь немного! Зря я везла, что ли? Хоть раз в неделю маминой еды…Вон худая какая!

— Мам, ну что ты пристала, а? Вот каждую неделю так…

— Вы знаете, она не всегда такая была.

— Мама, опять?!

— Ну подожди, доченька, пусть же посмотрят.

Она воодружает на нос очки и роется в сумочке. Дочь в сторонке закатывает глаза.

— Вот она! Смотрите, ну не красавица?

На фотографии сияющая невеста в белом платье прижимается к жениху в черном костюме. Не веря своим глазам, всматриваюсь то в фотографию, то в иссохшую фигуру в тренировочном костюме и шерстяной шапочке на почти безволосой голове.

— Да-да. Это я. Закуривает, усмехается. Внезапно срывается на крик:

— Ну что ты всем показываешь, а? Что ты показываешь!

Она вообще часто кричит. Нервы ни к черту. Швыряет сигарету на землю. Уходит. Мать остается с нами. Тихо и монотонно, как заученную роль, рассказывает о том, как любимый муж дочери (вот этот, на фотографии) подсадил ее на наркоту. Как они пытались. Как постепенно уходила ее девочка. Как уехала из Хайфы. Как оказалась здесь.

— Я бы чаще приезжала, вы понимаете. Но из Хайфы в Тель Авив…У меня еще дети, внуки…

Ее голос становится все тише, потом и вовсе замолкает, а там и сама она исчезает куда-то, как будто растворяется во влажном воздухе. Обычное здесь дело.

Мы продолжаем работать. Мы — это врач, социальная работница, бывшая проститутка, волонтеры и маленький белый тендер. Все это вместе называется передвижная клиника министерства здравоохранения. Когда-то где-то светлые головы подумали, что наркоманам, проституткам и бездомным нужна медицинская помощь. И просвещение в области профилактики венерических заболеваний. И просто еда и горячий кофе, особенно зимой. В больницы они ходить не любят, да их там и не жалуют. О болезнях знают мало, и предохраняются недостаточно: многим клиентам не нравится. Ну, значит, если не они к нам, так мы к ним. Со шприцами, презервативами и брошюрами. С кофе в термосе и с бутербродами.

Сегодня мы на улице Фин, 1, или Пин, 1 (произносится с усмешкой). Полуразвалившееся здание в районе старого тель-авивского автовокзала. Комнаты с хлопающими дверями, широкие галереи вокруг заваленного мусором внутреннего двора. Комнаты сдаются. Квартплата взимается регулярно. Неплательщики и друзья дома тусят в коридорах. Осторожно переступаем через лежащих на полу, стучимся в двери, зовем пить кофе. Нам рады. Сейчас придут. Вот только дела закончат. Бывшая невеста аккуратно вытаскивает шприц из вены и хлопает по спинам совокупляющуюся на полу парочку: «Пошли, пошли. Вот социальные работники пришли. Потом закончите».

Бывший наркоман («Да полгода уже чистый, прикинь? А тут просто друзья, ну я и…») радостно обнимает меня и предлагает сгонять по-быстрому в киоск за баночкой спрайта («Я угощаю.» Очень гордо).

На улице, рядом с нашим столом толпятся люди. Застенчиво просят второй стакан кофе. Бережно заворачивают в бумажку бутерброд: это на потом. Ловлю на себе пристальный взгляд. Чуть поодаль стоит элегантная женщина в стильном дорогом жакете и короткой юбке. Переминается на высоких каблуках, нервно мнет в руках сумочку. Наливаю кофе в стаканчик. Подхожу.

-Кофею?

— Ну разве что один стакан. (Нехотя). Спасибо.

Волна людей схлынула ненадолго. Прикуриваем. Она от блестящего Зиппо, я от Клиппера в цветочек. Она из Ход-Ха-Шарона. У нее там квартира. Сынок живет в киббуце у родственников. Она ездит сюда ежедневно, чтобы заработать на наркотики. Там никто не знает. Там она уважаемая женщина.  А здесь она ходит по этим улицам и чувствует себя…

— Чужой?

— Да, да, как ты правильно сказала!

— Ну, мне знакомо это чувство. (Между твоим «чужой», и моим, — думаю…)

— Я не отвлекаю тебя? Может, тебе надо что-то делать?

Она не хочет быть в тягость. Уверяю, что нет. Успокаивается. Продолжаем болтать. Огромные глаза лемура под мелированной челкой уже не так грустны. Рассказывает о сыне. Хвастается сумочкой («Нет, ты пощупай! Это ж как настоящий Кристиан Диор»). Ко мне подходят. Просят еще кофе. Она хватается за сумочку.

— Не уходи, — прошу. — Я сейчас. Раздаю, наливаю, отвечаю на вопросы. Наркоман-интеллектуал отправил свою жену на заработки на ближайшей улице. Теперь ему охота поделиться со мной размышлениями об аспектах наркотической зависимости.

— А самое страшное во всем этом — осознанность. Ведь, осознавая все, я бессилен что-либо изменить.

Оглядываюсь. Ее нет. Ушла. Меня начинает бить крупная дрожь. Трясутся руки, стучат зубы. — Мужик, — говорю. Нужен мужик.

Кидаюсь к нашему врачу. Он добрый, он гей, он мой давнишний приятель. Он обнимает меня и, не прерывая беседы, крепко прижимает к себе. — Ха! Тоже мне мужик, — восклицает наш волонтер (они не ладят). Не могла найти получше? — Нет, говорю. Это то, что надо.

*- Какая? А, эта, с прической такая и сумкой? Ее нашли на улице… когда же? На прошлой неделе. Точно! На следующий день после вашего приезда. Как отчего? Передоз, конечно.

Фото; Nasrul Ekram. flickr.com

Фото; Nasrul Ekram. flickr.com

В салонах красоты и массажных кабинетах

— А ты думаешь, ты лучше меня?! Думаешь, мы все здесь от безысходности?

Она в гневе откидывает с лица длинную прядь.

— Я не…

— От необразованности? Да ты знаешь, какой у меня аттестат? Какие оценки по английскому?

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! Не все мы неудачницы или наркоманки. Я и близко не подхожу к этому дерьму! Это мой выбор. Мой способ заработать деньги и открыть свой бизнес.

Выходим из «салона красоты», оставляя позади возмущенную юную красавицу, ее молчаливых коллег и амбала на входе, провожающего нас тяжелым взглядом. Врач мурлычет себе под нос песенку по-французски.

— Нет, ну ты непробиваем! — взрываюсь я. Ты слышал эти крики? Разве я ее осуждала? И кто говорил, что она наркоманка?!

— А что говорить, и так все ясно.

— То есть как это?

— Да вот так. Ты ж небось в глаза ей смотрела?

— Ну да. А ты куда? Только не говори, что пялился на ее грудь.

— Да на хрена мне ее грудь! Я на руки смотрел. На вены. Он усмехается и треплет меня по плечу. Ла-ла-ла… J’ai entendù la mer…

В чем-то она права. Таких как она здесь мало. В основном, женщины постарше. Не возмущаются и бурных эмоций не проявляют, хотя всегда рады поговорить. О всяком-разном. О муже и о детях, о сволочной израильской бюрократии. Обычные разговоры за чаем в дождливый день. Круглолицая чернобровая К. любит вспомнить детство. Слушаю, как часто болела, как папа за ней ухаживал. Разноцветные рыбки равнодушно косятся на нас из аквариума. Собираемся уходить. — Всего доброго. А г…чики забери, нечего их тут раскидывать, — деловито говорит дама-менеджер, протягивая мне пачку презервативов.

— Так это ж мы для вас…

— Незачем нам, мы массажный кабинет.

*Недели через две снова встречаемся с К. у аквариума. «А я вас видела в поезде. — Она победно улыбается. — Вы ехали в Хайфу. » Правда! А что ж не подошли поздороваться?»  » Ага. И что б я вам сказала? «Здравствуйте, Ася. Помните, мы виделись в б…дюшнике?»

В другом «массажном кабинете» обращаемся к сутенеру с просьбой собрать «девочек», чтоб мы могли взять у них кровь на анализ ВИЧ и венерических болезней. Он бегло делает переучет: кто сегодня работает на улице, кто  в комнате с клиентом («Помни, мы здесь не для того, чтобы осуждать. Сутенеры — важное звено в работе с проститутками»). Пока он отдает распоряжения, я пытаюсь уговорить хохотушку М. сдать кровь. — Ой да что вы! Я боюсь иглы. Еще девочкой всегда пряталась.

Обещаю самую безболезненную иглу. Обещаю держать ее за руку. После долгих уговоров — моих и сутенера — неохотно соглашается. Держу ее руку, она судорожно сжимает мою, зажмуривается…- Ну когда же? — Все. Уже взяли. Видите, вот в пробирке. Облегченно выдыхает. Смеется. — Спасибо. У вас добрые руки.

Рассказываю об этом случае приятелю — либералу и большому ценителю женской дружбы. — Ты брала ее за руку? Его лицо кривится в отвращении. — Ну да. А почему нет? — Не боялась запачкаться? — Нет, конечно. Ты и не представляешь себе, какие они чистоплотные. Издержки профессии…- А ты представляешь себе, через сколько рук  она прошла?!

Фото: Isabrl Somegfeld. flickr.com

Фото: Isabrl Somegfeld. flickr.com

На берегу моря

Костер на песке. Женщины в тоненьких блузках и мини-юбках греют руки и притоптывают туфельками по песку. Подойдя поближе, замечаю их огромные ладони, широкие скулы, а у некоторых и следы щетины на лице.

— …a еще ключицы. Стройная красавица-трансгендер показывает мне на выступающие кости в вырезе платья. — Вот посмотри дома в зеркале на свои, а потом на мужнины. Сразу увидишь разницу.

— Нас еще часто сдают лобные кости, — охотно подхватывает другая. — У кого бабла хватает, делают операцию.

— Череп режут? — ужасаюсь я.

— А на кой он нужен, этот череп. Все равно мозгов-то! — Но-но, ты себя-то с другими не равняй! Не у всех баб мозги куриные. Они продолжают шутливую перебранку, а мы идем дальше. Ветер с моря пронизывает до костей. Маленький костер никого толком не греет. Да и его приходится все время тушить: жители района, возмущенные скандальным соседством, регулярно вызывают полицию.

Ездим, уговариваем «девочек» залезть к нам в тендер погреться. Ну и кровь сдать заодно.

— Ох, замерзла совсем. Ой, спасибочки.

«Девочка» плюхается на сидение и трет руки друг о друга. Кошусь на ее ключицы. М-да, у моего мужа явно такие же. Пока врач распаковывает оборудование, она болтает обо всем на свете. О попытках устроиться на нормальную работу («Деньги ж нужны, ненормальные деньги на жизнь, на препараты»). Как оставив надежду на «приличную» работу, устроилась посудомойкой в ресторане. — Так счастлива была! Со следующей недели выходи, говорит, на работу. Давай, говорит, удостоверение личности, я тебе рабочую карточку сделаю. Ну и дала я. А он смотрит в графу «пол», и такой: а ну мотай отсюда, пидор гнойный…

О том, как она и другие «девочки» ездили возлагать цветы на могилу Офры Хазы.

— Это ж ее день рождения был, понимаешь.

— А почему именно Офра Хаза? — интересуюсь.

— Да ты что?! Она Дива была. Единственная на все времена!

Раз уж зашел разговор об искусстве, вспоминает со смехом, как таскала у клиентов кредитные карточки, и пока они мылись, бежала к видеомату рядом с домом и брала себе фильмы. — У меня тааакая видеотека! От пола до потолка. А этот, значит, возвращается из душа, штаны одевает, кошелек кладет в карман. А там все чин чинарем: права, фотография жены и детишек и кредитная карточка.

— Погоди, так к тебе и стрейты ходят?

Озорная улыбка мгновенно исчезает с ее лица, глубокие складки залегают у рта: — Стрейты? — повторяет она презрительно. — СТРЕЙТЫ? Таких не бывает.

Маленький белый тендер с усталыми людьми медленно пробирается по узким улицам. Мимо сверкающих огней секс-шопов, мимо ночных киосков с оглушительной музыкой, мимо дрожащих фигурок в леопардовых лосинах и розовых курточках, мимо жмущихся к стенкам и прячущих глаза клиентов…

 

Макс [спускаясь с Томом в одно из «увеселительных» заведений]:

Тебя заводят такие местечки?

Том: Нет.

Макс: Но и не ужасают, верно?

Дьявол уже начал свою работу.

«8 мм» (1999)

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x