Арт-политика

Деревня. Фото: flickr.com

Виктор Астафьев и Натан Эйдельман: о ненависти к «чужому»

Деревня. Фото: flickr.com

Деревня. Середина 80-х. Фото: flickr.com

Начало: «Виктор Астафьев и Натан Эйдельман: 30 лет переписке»

В письме к Эйдельману Астафьев писал про «гной еврейского высокоинтеллектуального высокомерия». Поскольку ему высокая интеллектуальность, именно интеллектуальность, тем более высокая, не была свойственна.

В письме к Валентину Яковлевичу Курбатову от 12 июля 1985 года Астафьев признается: «Жена с внуком ездила в Коктебель. Я ж не езжу в дома творчества из-за, евреев, тобою любимых, не могу их больше двух видеть, а уж выносить их праздно-утомлённый, аристократически-вальяжный вид и слушать умственные разговоры и подавно».

Письмо к Курбатову было написано за год до переписки с Натаном Эйдельманом. Оно опубликовано в сборнике «Нет мне ответа…Эпистолярный дневник 1952-2001», где собрано эпистолярное наследие Астафьева. Если судить по этой книге, ксенофобия Астафьева нарастала постепенно. Ещё в 1967 году он писал Александру Николаевичу Макарову: «Писателей я делю только на хороших и плохих, а не на евреев и русских. Еврей Казакевич мне куда как ближе, нежели ублюдок литературный С. Бабаевский, хотя он и русский». Почему же спустя 20 лет он становится ксенофобом, настолько нетерпимым к евреям и «кавказцам»?

Виктор Астафьев. "Эпистолярный дневник"

Виктор Астафьев. «Эпистолярный дневник»

Думается, причина именно в инстинкте и интуиции художника, который явно ощущал тектонические сдвиги, которые приведут к распаду советской империи на 15 национальных республик. Пока с трибун представители советских народов клялись друг другу в пролетарском интернационализме, новой общности советских людей, братской дружбе, социалистическом добрососедстве, стремительно нарастали местные национализмы. С началом Перестройки, при первой же попытке ослабить хватку, что-то реформировать, из-под спуда вырвались сепаратистские движения, которые отозвались взрывами национальной ненависти. Среди прочих рос и русский национализм, с неприязнью к инородцам, которому предстояло сыграть главную роль в распаде державы. «Кругом говорят, отовсюду пишут о национальном возрождении…», — говорится в письме Астафьева к Эйдельману.

Ролан Быков примерно в то же время, призывая к национальному возрождению, говорил, что приехав в Грузию, можно говорить о великой грузинской культуре, в Литву – о литовской, в Узбекистан – об узбекской, а о величии русской культуры можно говорить только с антисемитом. И то только в плане: какие сволочи эти евреи. Подъем русского национального возрождения привел к тому, что из-под спуда вытаскивали устаревшие концепции славянофильства, почвенничества, евразийства, которые не пользовались особым успехом и в момент своего зарождения и бытования, а в конце ХХ века или ныне — выглядят карнавалом ряженных. И в писательской организации в этот момент начался конфликт «русских» и «русскоязычных» писателей.

«А мой язык, такой родной, привычный!

Его питал полвека этот край.

Так русский он или русскоязычный?

Моя, Куняев, твой не понимай!» — писал Юлий Ким в сатирическом «Письме Союзу писателей РСФСР»

Крушение империи — это всегда предъявление взаимных счетов. За сталинское переселение народов, за насильственное присоединение в братскую семью, за репрессии и пр. «Писатели «деревенской» ориентации, искренне скорбевшие о гибнущем русском народе, по-своему отзывались на эти процессы. В их сознании возрождался (уже давно наметившийся в русской идеологии) образ чужого — городского жителя, интеллигента, еврея, оторванного от родной «почвы» и устремленного на враждебный Запад.

Нетронутая в своей «первозданной чистоте» Деревня противопоставлялась «развратному» Городу, деревенский «мужик» — горожанину, русский народ — «космополитической» интеллигенции и т. п. Астафьев остро переживал в 1980-е годы все, что происходило в стране.

«Ненависть к чужому, виновному во всех личных и общественных несчастьях, издавна окрашивала его произведения», — пишет Константин Азадовский. Анализируя творчество Астафьева, пересматривая его произведения, Азадовский пишет, что в разное время чужими становились у него то мачеха, то бригадир, то инспектор рыбнадзора, олицетворявшие разрушительную и ненавистную «власть». Образ чужого складывался у писателя постепенно.

К середине 80-х годов он наполняется новым содержанием. Устои Империи должны были зашататься прежде, чем писатель Астафьев прямо и недвусмысленно выскажет то, что созрело в нем значительно раньше: именно инородцы -разрушительное злое начало — создают  для него образ русского человека . Уничтоженное «хлебное поле», разоренные деревни, обмелевшие и загаженные реки, беспризорное детство, проведенное в детдоме, — все это, так или иначе, соединяется в его сознании с инородцами (в первую очередь — евреями). Зло мира рядится в национальные одежды. Ничего оригинального в этой позиции, разумеется, не было, и писатель Астафьев лишь повторял то, что и без него, и до него многократно писали и говорили другие, пытаясь объяснить трагедию, постигшую Россию, еврейским «влиянием», «заговором» и т. п.

Вместе с перепиской Эйдельмана с Астафьевым, в том же номере журнала «Даугава» был опубликован ответ Астафьева французскому журналисту: «Если бы был он рядом, я бы ему кулаком дал, вот. А так он далеко, я ему письмом дал, потому что, ну, они же ведь думают, что это уж они, так сказать, пупы мира, вот если, значит, о нас говорят что-то, значит, это ничего, разрешается. А у нас ведь нету таких резервов. Для них весь мир вроде, так сказать, они, где плохо — переедут где лучше. Нам некуда, нам все время, где плохо, там и живем, так сказать». Пытаясь ударить оппонента, Астафьев высек самого себя. Сдержанный и предельно корректный Натан Эйдельман справляется с Виктором Астафьевым как мастер восточных единоборств с пьяным бугаем. Но от этого как-то не радуешься. Ни у одного адекватного человека после прочтения переписки нет никакого сомнения, что в споре победил Натан Эйдельман. Но именно это, очень неожиданно, является доводом в пользу Астафьева: опять еврей над русским верх взял, «спровоцировал» русского писателя на выявление его антисемитской сути и легко повалил.

Дмитрий Быков. Фото: страница в facebook

Дмитрий Быков размышляет о национальной проблеме. Фото: страница в facebook

Недавно журнал «Лехаим» опубликовал дискуссию, посвященную писателю Натану Эйдельману, благодаря работам которого изучение российской истории превращалось в увлекательную игру, не теряя при этом верности фактам. Одним из участников обсуждения был Дмитрий Быков, который написал: «рассмотрение еврейского вопроса применительно к Меню и Эйдельману заведет нас в совершенно ненужные дебри: что советская власть сделала — и сделала хорошо, — так это убрала национальную проблему и прочие имманентности с повестки дня; говорить об этом стало не очень прилично». Прочитав это, я несколько смутился. А мы, жиды, и не знали, что горячо любимая «советская власть убрала национальную проблему».

Быков добавляет: «Оппозиция «евреи — неевреи», столь востребованная нынешними антисемитами, вообще не объясняет ничего». Вынеся это на обсуждение в своем Фейсбуке, я (неполиткорректно) сослался на его личные комплексы. Но комплексы Быкова — это отдельная тема, к Натану Эйдельману отношения не имеющая. Вопрос в другом, сегодня пытаться понять выдающегося русского историка Натана Эйдельмана, который писал о России, болел Россией, изучал декабристов и Пушкина, но никак не отметился в еврейской теме, кроме этой переписки (такое письмо мог написать и этнический русский), без учета его еврейства нельзя. Хотя еврейство это скорее определялось не личным выбором, а отношением антисемитов.

И сколько бы не говорил тот же Дмитрий Быков, что он по маме не еврей, сколько бы не рассказывал о том, что он православный, сколько бы не бранил Израиль, сколько бы не допустил высказываний на грани антисемитизма… под роликами, где он в стендапистской манере трактует русскую классику, все равно появляются комментарии про «жирного жида», который портит русскую литературу.

Леонид Кацис пишет в том же обсуждении журнала Лехаим: «В письмах Эйдельмана Астафьеву очевидно выражение идеологии и стилистики того круга русскоязычных евреев, которые заменили Всевышнего на Пушкина». При всем уважении к главному русскому классику, при всей возможной светскости и даже богоборчестве, можно отказаться от Всевышнего, но менять его на Пушкина еврею не стоит. Спор Астафьева и Эйдельмана не имеет разрешения в тех рамках, в той плоскости, в тех отношениях, в которых он велся. За пределами этих рамок — полная ассимиляция, которая, как мы знаем, не исключает антисемитизм (он ведь может проявляется даже по отношению к людям, которые ни с какой стороны не евреи, для антисемитизма евреи не нужны) или сионистский ответ: чемодан, вокзал, Израиль.

Правда, человек с либеральным мировоззрением, чуждый всякого национализма, исходящий из принципов, которые были хорошо описаны Натаном Эйдельманом, быстро обнаружит в Израиле своих астафьевых. Как говорил, примерно в то же время, что шла знаменитая переписка, Шимон Перес: «Умных, начитанных, либеральных евреев — не любят везде. В том числе, и в Израиле».

Шимон Перес. Фото: википедия

Шимон Перес. Фото: википедия

А вглядевшись в местных почвенников, начинаешь неожиданно понимать, что в этой переписке Астафьев куда больше похож на «ветхозаветного иудея», с метафизическими обидами и трепетом иудейским, чем Натан Эйдельман – либерал с общечеловеческими ценностями. И куда бы ни ринулись либералы-эйдельманы, им все равно придется продолжать спор с астафьевыми (абсолютное большинство которых к тому же лишено художественных дарований). Мы в ловушке под названием планета Земля…

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x