Гражданин мира

Меланшон. Фото: Remi Noyon, Википедия

Релевантны ли еще левые?

Итоги первого тура президентских выборов во Франции вместе с сопутствующими событиями в Европе и США снова поставили в центр внимания проблему «левых и левизны» — проблему, которая в обычное время заметается под ковер или вытесняется на периферию общественного сознания. И делают это, надо признать, сами левые – потому что проблема эта очень дискомфортна для сегодняшних прогрессивных элит.

Левые нынче не просто терпят тяжелые электоральные поражения, чему свидетельства – свежий разгром французских социалистов и длящееся съеживание британских лейбористов. Они пребывают в глубоком идейном и психологическом кризисе, поскольку перестали понимать, кто они и зачем. Это, среди прочего, кризис самоидентификации.

Правда, Меланшон, лидер движения «Непокорившаяся Франция», добился на выборах вполне впечатляющего результата – но ведь он не «традиционный левый», а «левак», радикал, почти экстремист. Его успехом публику пугали почти так же, как победой Марин Ле Пен. Мейнстримовские СМИ угрожали: крайности сходятся. И в данном случае были недалеки от истины.

Ведь социально-экономическая программа Национального фронта имеет много общего с лозунгами «традиционных левых»: сохранение и создание рабочих мест в «реальном секторе», сохранение основ социального государства, защита трудящихся от произвола транснациональных корпораций. Под этим охотно подписались бы сторонники Меланшона и против этого, с разной степенью откровенности, выступают и центрист Макрон, и правый консерватор Фийон.

Почти все аналитики полагают, что на данный момент «рабочий класс» и во Франции, и во всей Европе брошен и неолибералами, и условно левыми прогрессистами, отдан на откуп «правым и левым радикалам». Может быть, это объясняется тем, что «синие воротнички» перестали быть существенной электоральной силой и вообще – крупным сегментом населения?

Однако если посчитать – за Ле Пен и Меланшона в первом туре выборов проголосовали около 41% избирателей. Не все из них, но большинство – представители трудящихся слоев, а ведь часть «рабочего класса» голосовала и за других кандидатов. Стало быть, трудящиеся, или, скажем шире, наемные работники все еще представляют собой немалый электоральный потенциал. Поэтому трудность левых скорее в том, как они сами сегодня позиционируют себя, как понимают свою левизну.

Европейская социал-демократическая левая (как и их коллеги в Израиле) на протяжении последней четверти века последовательно занималась демонтажем «социального государства» под лозунгами динамизации и глобализации экономики, модернизации рынка рабочей силы, повышения эффективности. В этом смысле левые почти полностью влились в либеральный экономический мейнстрим. Что ж, такая эволюция вполне соответствует главному тренду атомизированного общества: каждый за себя, один бог за всех. Правда, бога в прогрессистской картине мира не предусмотрено, но его место успешно занимает «святой дух» рыночной конкуренции и постмодернистского плюрализма.

Надо сказать, что на протяжении последних десятилетий левые терпеливо и покорно утирались после ряда идейных пинков, плевков и даже нокаутов со стороны своих оппонентов. Те провели несколько впечатляющих пропагандистских подмен. Сначала вся советская реальность была отождествлена со сталинизмом и ГУЛАГом. Затем коммунистическая идеология (включая идеологию еврокоммунизма) была отождествлена с советской реальностью, а значит – со сталинизмом и ГУЛАГом. Дальше вся концепция социализма, включая демократический социализм, была приравнена – да, все к тому же. Дальше уже нетрудно было объявить всякое «большое государство», берущее на себя обязательства перед гражданами в социальной сфере, наследником тоталитарных режимов, врагом свободы и прогресса – Левиафаном. Таким образом, была подготовлена идеологическая база для подрыва модели социального государства, преобладавшей в общественном сознании послевоенной Европы. И, повторяю, левый истеблишмент смиренно принимал эти удары, не позаботившись о какой-либо «контригре», о содержательной экономической и культурной стратегии.

Вместо этого левые, точнее, согласно сегодняшнему самоопределению, лево-либеральные партии и течения, оставив попечение о трудящихся и малоимущих, сосредоточили свое внимание на «прогрессистской» повестке дня: правах человека с особым упором на права меньшинств, политике идентичности, упразднении государственных границ и свободе перемещения индивидов (аналог свободы перемещения капиталов в глобалистской экономической модели), преодолении традиционных запретов и ограничений. В этом нет ничего необычного – еще в «Коммунистическом манифесте» провозглашалась отмена семьи и говорилось, что у пролетариев нет отечества. Однако там эти принципы виделись лишь надстройками над грандиозным проектом общества, не знающего классового разделения и частной собственности. В отсутствие же такого ценностного фундамента прогрессистская активность теряет масштаб и перспективу. А главное – левые, связанные с социалистическим наследием круги стали стремительно терять «лицо», растворяться в рыночно-либеральном  половодье. Они утрачивали свою специфику, а с ней и веру в осмысленность собственного существования.

Лишь в самые последние годы некоторые из социал-демократических партий начали выходить из состояния спячки – как лейбористы в Англии во главе с Корбином и французские социалисты, несколько неожиданно сделавшие своим лидером Бенуа Хамона, стоящего «левее центра». Но слишком поздно – это не воспрепятствовало их свободному падению. В то же время оживились действительно радикальные, зачастую с оттенком популизма левые группы – движение Меланшона во Франции, «Левые» в Германии, «Подемос» в Испании,  «Сириза» в Греции и т.д.

Но и эти политические образования играют, пожалуй, слишком мелко и тактически – на повседневном недовольстве тех, кому мало достается от яств на глобалистском пиру, на протесте против «зажравшегося истеблишмента», улетевших в финансовую стратосферу элит. Их программы сводятся к призывам иначе поделить пирог, энергичнее подоить богатых — без каких-либо попыток изменить «структуру влечений» членов потребительско-информационного общества.  Именно поэтому их лозунги легко подхватываются партиями и движениями, имеющими радикально правую генеалогию.

Впрочем, отнюдь не все там – популизм, утопизм и демагогия. Протестные движения в Европе давят на вполне реальные болевые точки: разрушение национальных производств и конкуренция дешевой рабочей силы из-за границы. Промышленность, индустрия все больше перемещается на восток и юг, в Азию и отчасти Африку. Усиливается и борьба за ресурсы и рынки, сосредоточенные в этих обширных регионах. Все это несет с собой потрясения традиционных устоев жизни, войны, перевороты, невыносимые условия жизни для миллионов людей. И как следствие – захлестывающие Запад новые и новые волны эмиграции и сопутствующего террора.

Несколько десятков лет назад неомарксист и идеолог «новых левых» Герберт Маркузе предупреждал, что именно «третий мир» может стать колыбелью новой перманентной революции. Это его предсказание сбывается у нас на глазах, правда, в несколько неожиданной и гротескной форме «восстания ислама», вызова, который Исламское государство как образ жизни бросает западной цивилизации. В условиях террористической угрозы приверженность левых доктрине «открытых границ» и неприкосновенности прав и свобод делает их уязвимыми и непопулярными.

Есть ли выход из этого порочного круга? Могут ли еще левые сохранить влияние на общественные процессы в современном мире? Или они стоят перед печальной альтернативой: сохраниться в виде сект, элитарных групп и клубов – или преобразиться до неузнаваемости, сменив и кожу, и генетический код, и имя?

Мне кажется, единственный шанс левых – и это только шанс – в том, чтобы попытаться в меняющемся мире вернуться к истокам. Это значит – снова поднять знамя социальной справедливости, наполнив эту концепцию не чувствами зависти и ущемленности, но идеалами солидарности, достоинства, гордости трудящихся за свой труд. Это значит – бороться за то, чтобы общество, используя государственные рычаги,  могло влиять на макроэкономические процессы, не оставляя их на милость финансовых магнатов и транснациональных корпораций. Это значит – выработать концепцию международного сотрудничества, предусматривающего развитие экономики стран Азии и Африки с помощью Запада, но в интересах народов этих стран в первую очередь. Тогда те смогут стать эффективными участниками международного разделения труда, а не только рынками сбыта и «вулканами», периодически извергающими из себя лаву беженцев и трудовых мигрантов.

Впрочем, это лишь мои субъективные наметки. Смогут ли левые движения найти новое место в современности – это большой вопрос, а главное тяжелый вызов для них. Справятся ли они с этим вызовом – покажет уже близкое будущее.

*Мнения авторов могут не совпадать с позицией редакции

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x