Конфликт

Утро. Фото: flickr.com

Предчувствие

Утро. Фото: flickr.com

«Такие ужины я запомнил со времён войны. Много вина, нарочитая беспечность и предчувствие того, что должно случиться и чего нельзя предотвратить.

Эрнест Хемингуэй, «Фиеста»

…Под крики водителей, металлическое позвякивание разгружаемого снаряжения, беготню солдат, перетаскивавших ящики с боеприпасами – всю ту привычную суету, сопровождающую переезд армейской части с места на место, Таль собрал вокруг себя командиров. Вид у него был осунувшийся, но глаза, красные от недосыпания, возбуждённо блестели.

– Значит так – на завтра. Завтра ожидаются массовые беспорядки. Во что это может вылиться, никто не знает, поэтому будем готовиться к худшему.

Он говорил уверенно и спокойно, как всегда – так же, как говорил, читая инструкцию перед ротными учениями. И я вспомнил тот единственный раз, в Ливане, когда я видел его потерянным, с побелевшими губами, и потом – разговоры о том, что это не впервые, что у него уже погибали солдаты, и поэтому, несмотря на возраст и блестящие способности, он всё ещё командир роты.

– Мы должны занять позицию на перекрёстке Айош – это, приблизительно, в полутора километрах отсюда. Пойдут снайперы и первый взвод в качестве прикрытия. Зеэви, проинструктируешь своих ребят. Завтра, в пять утра мы должны быть на месте.

Зеэви кивнул.

– Остальные остаются здесь, в резерве, под командой Йони. Вопросы?

– Мы получили слишком мало средств для разгона демонстраций, – сказал Орен, старшина первого взвода.

Таль улыбнулся, характерно прищурив глаза:

– Можешь не беспокоиться. Нам не придётся разгонять демонстрации. Завтра будет бой. Ещё вопросы?.. Тогда всем спать.

***

– Что ты об этом думаешь? – спросил Саги Маркович, закуривая сигарету.

Мы сидели под чахлым деревцем, прислонившимся к стене спортзала. Было довольно свежо. Теперь, когда отступила дневная удушливая жара, в воздухе чувствовались запахи, подымавшиеся от раскаленной земли.

– Что ж тут думать? Завтра увидим.

– А я рад. Лучше быть здесь, чем бегать по этой чёртовой жаре по колено в песке и кричать «пиф-паф».

– Тебе, как всегда, экшена не хватает? Не устал от всего от этого за три года?

– Так ведь ничего почти и не было по-настоящему. Даже в Ливане нам не везло. Может, хоть сейчас что-то выйдет. А? Как думаешь? Жаль только, что мы завтра в резерве.

– Пошли спать, вставать скоро, – сказал я, щелчком выбрасывая окурок. Я посмотрел, как огонёк прочертил дугу в темноте, и встал.

Спортзал напоминал огромную казарму. У входа настраивали рацию, в углу было сложено снаряжение. Пахло оружейным маслом и затхлостью маскировочных сеток. В дальнем конце зала Зеэви собрал свой взвод на инструктаж. Остальные укладывались спать, расстилая на полу спальные мешки. Спали не раздеваясь, сняв только ботинки. Под потолком летали голуби. Я подумал, что, наверное, когда-то ландскнехты останавливались так на постой в каком-нибудь замке, составляя в козлы мушкеты, и разжигая костры под высокими потолками сумрачных готических зал.

Мы с Марковичем принесли наши вещи и стали искать на полу место почище.

– Хоть бы на лицо не наделали, – сказал Саги, с беспокойством вглядываясь в сгущающуюся под потолком темноту, откуда слышалось беспрерывное шуршание десятков маленьких крыльев.

– Уп-уп-уп, не спать! – к нам подошёл Йони, заместитель командира роты.

– А у меня для вас подарочек. Готовы? Завтра один из вас идет вместе со снайперами. Сами решайте кто, только не драться и быстро, а то у меня еще куча дел.

Моё сердце бешено заколотилось. Маркович оживился. Он повернулся ко мне:

– Дай мне пойти, а?!

– Иди, – сказал я, всё ёще чувствуя удары в висках.

Йони ударил кулаком по своей ладони:

– Продано! Итак, Маркович! Завтра в 4.15 подъём.

Саги обнял меня за плечи, норовя заглянуть в глаза.

– Ты не обижаешься, что я напросился?

– Да нет, иди, если тебе хочется, а я посплю, – я попытался улыбнуться.

– Ну, слава Богу! А я уже думал, что придётся торчать здесь целый день.

Маркович был возбуждён и болтал без умолку. Мне не хотелось разговаривать. Его энтузиазм раздражал меня.

– Ладно, давай спать. Тебе уже вставать скоро.

Маркович быстро уснул. А я ворочался с боку на бок на жёстком полу. В зале стало тихо. Все спали. Только в темноте под потолком, время от времени, шелестели крылья. Каждые полчаса заходил часовой, будить своего сменщика. Луч фонарика бродил по спящим фигурам, лежащим на полу. Потом короткая возня, шёпот, разбуженный поднимался, сидел некоторое время, отгоняя сон, чернея силуэтом в серой темноте, потом начинал собираться, глухо звякало оружие, и он выходил. Через несколько секунд, сменённый часовой заходил внутрь и, повозившись, растягивался на полу. А я всё не мог уснуть. Я находился в том странном и тягостном состоянии, когда одна, постоянно прогоняемая, но неотступная, как назойливая муха, мысль воспаляет сознание, и всё вокруг воспринимается через призму этого наваждения, причудливо преломляясь. Я чувствовал, как невидимая рука сжимает моё горло. Это была та самая рука, которая когда-то выхватила и спасла прапорщика Оби из горящего вертолёта, и на этот раз ее неумолимая логика была предельно ясна для меня.

Мне казалось, что я уже долгие месяцы лежу на этом полу, ворочаясь с боку на бок, и мне знаком до мелочей и уже невыносим этот ночной зал с его звуками, шорохом под потолком, причудливыми тенями и вознёй чёрных силуэтов. «Уснуть, уснуть», – говорил я себе и закрывал глаза, и старался ни о чём не думать, но глаза были горячими и жгли веки. Я открывал глаза, и лежал на спине, глядя в сгущающуюся под потолком темноту, в которой шевелилось что-то. Я думал о том, что скоро начнётся совсем другая, новая жизнь, и пытался представить её, но я сам себе не верил. Тогда мои мысли возвращались к завтрашнему дню, и я пытался представить себе этот день и то, что меня ждёт, но мне не удавалось сосредоточиться на чём-то одном. Обрывки мыслей и образов сменяли друг друга. То мне представлялись насмешливо сжатые губы Таля, его сухой отчётливый голос, то мамина фигурка, в красном махровом халате, перегнувшаяся через перила, и её умоляющее: «Будь осторожен!»… Потом я видел знакомое кладбище, ровные ряды, раскаленных солнцем надгробий, надписи, на которых день смерти совпадает с днём рождения, и будто бы я стою в почётном карауле у края свежей могилы, и прапорщик Оби медленно обходит наши ряды, и вдруг я понимаю, что это вовсе не почётный караул, что сейчас будет сделан выбор, ощущение чего-то ужасного и неотвратимого охватывает меня, и, оправдывая это ощущение, страшные глаза Оби останавливаются на мне и, холодея, я чувствую, как его пальцы впиваются мне в плечо и каким-то не своим, слишком тонким голосом, он говорит, глядя мне в глаза: «Маркович! Маркович!» Почему Маркович? Маркович – это я? Кто-то трясёт меня за плечо. Я, с трудом просыпаюсь. «Маркович! Маркович!» Откидываю с головы спальный мешок и приподнимаюсь на локте: Узи Охайон, маленький смуглый йеменец из второго взвода тормошит меня.

– Ой, а я думал, что это Маркович. Мне сказали разбудить его.

– Маркович рядом со мной. Иди, я сам его разбужу.

Фото: flickr.com

Фото: flickr.com

***

Я проводил Саги. Светало. Несмотря на бессонную ночь, спать совсем не хотелось. За спортзалом росло несколько раскидистых деревьев. Я лег на траву под одним из них, подложив руки под голову. Вместе с быстро редеющей темнотой, таяли и вязкие ночные кошмары. Новый день занимался в светлеющем небе над неподвижными верхушками деревьев.

Вдруг со стороны перекрёстка раздался выстрел, гулко прозвучав в прозрачной тишине утра. За ним ещё один, и ещё, и ещё, будто торопясь, и перебивая друг друга. Потом автоматные очереди. На звуки выстрелов во двор стали выбегать солдаты. Мы сгрудились вокруг рации, пытаясь по доносившимся оттуда отрывочным фразам получить представление о том, что происходит. Мы слышали отрывистые, задыхающиеся голоса Зеэви, Орена, Марковича и спокойный, как на учении, холодный и отчётливый голос Таля.

Стрельба всё нарастала. Покрывая шум лёгкого оружия, раздался стрёкот пулемётов, стреляющих длинными очередями. Будто обрадовавшись поддержке, одиночные выстрелы защёлкали с такой частотой, что слились в сплошной гул.

– Господи, – произнёс чей-то голос, – что же там творится?!

– Разве наши взяли с собой пулемёты?

Я посмотрел на Йони – он, молча, покачал головой.

Пальба продолжалась с такой же ожесточённостью ещё минуты две, потом стала спадать. Долго вести такой интенсивный огонь невозможно.

Так прошло полчаса. Стрельба то нарастала, то затихала, распадаясь на дробь одиночных выстрелов. Я вернулся в спортзал, достал книгу и попробовал читать. Это были «Зелёные холмы Африки» Хемингуэя. Я читал и ловил себя на том, что не понимаю смысл прочитанного: охота на антилоп, разговоры о литературе – от всего этого меня отделяла пропасть. Я отложил книгу и стал смотреть в потолок.

Внезапно, интенсивность стрельбы снаружи небывало возросла, отрывистый стрёкот нескольких пулемётов слился в сплошной, непрекращающийся гул. Один из солдат вбежал в спортзал и крикнул: «У нас раненый!» Все вскочили на ноги. Я выбежал наружу.

– Кто? – спросил я у Йони.

– Не знаю. Мы вызвали вертолёт, нужно помочь перенести его.

– Я пойду.

– Хорошо. Вертолёт приземлится там, – Йони показал на заросший травою пустырь за спортзалом. – Возьми с собой трёх солдат. Выйдешь за ворота – повернёшь налево, в сторону перекрёстка. Раненого вынесли из-под огня, так что встретишь его по дороге. Давай, бегом!

Выйдя из ворот, мы побежали по дороге, шедшей под гору, в сторону доносившихся выстрелов. Мы бежали по раскаленному солнцем асфальту, и звуки боя становились всё ближе. Из-за поворота дороги, оттуда, где начинались серые бетонные дома, выбежали солдаты с носилками, они бежали с усилием, преодолевая подъём, тяжело отмахивая руками. Мы сменили их и побежали к воротам посёлка. Ручка носилок привычно лежала на моём левом плече, правой рукой я придерживал автомат. Голова раненого была совсем близко от моего лица. У самого уха я слышал его хрипящее, булькающее дыхание. И это страшное дыхание, так близко от меня, и привычная тяжесть носилок, и запах раскалённого металла и пороховой гари, и ослепительное безжалостное солнце – всё слилось для меня в одно непереносимое впечатление, главное в котором было усилие бега, распирающее грудь, так что мне казалось, будто это я сам так страшно хриплю.

Вертолёт уже ждал нас. Мощный поток гонимого пропеллером воздуха пригибал траву. Пилот стоял у открытой двери, показывая нам куда подойти, и что-то кричал. Шум мотора заглушал его слова. Мы спустили носилки с плеч, и, держа их на вытянутых руках, пригнувшись, побежали к вертолёту. Впервые за всё время носилки оказались ниже уровня моего лица, я посмотрел на них и увидел страшное, неестественно белое лицо Саги. Он смотрел на меня. На губах его, при каждом вздохе, вздувались и лопались кровавые пузыри.

Вертолёт улетел. Медленно, как во сне, передвигая ноги, я вернулся в спортзал. Вокруг рации так же толпились люди, с перекрёстка всё ещё доносились выстрелы. Очертания окружающего дрожали и плавились в раскалённом воздухе.

Из рассказа «Предчувствие». Книга рассказов Бориса Крыжопольского готовится к печати.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x