Неизвестная история

Гарри Гудини. Фото: архив

Мастер побега

Гарри Гудини. Фото: архив

Он бежал всю свою жизнь. Мать шутливо вздыхала: это он в отца. Отец, рабби Меер Вайс, сбежал от первой семьи, а затем — с новой — и из родного Будапешта. Эрих, в четыре года приехавший в Висконсин с отцом, матерью и шестью братьями и сестрами, врал потом всем, что родился в Америке. Мальчик честно отрабатывал образ юного американца из небогатой семьи: продавал газеты, чистил обувь прохожим…целых пять лет. В девять он стал «принцем Эрихом, покорителем воздуха», выделывающим невероятные трюки на цирковой трапеции. Его высочество имел неизменный успех у публики, но к 12 годам пресытился цирковой карьерой и удалился от общества на краденном автомобиле. Через год он все осознал и вернулся к семье и достойному образу жизни. Работал курьером, ассистентом фотографа и даже кроил мужские галстуки. О годе, проведенном вне дома, не распространялся.

В семнадцать он решил, что пора делать ноги. Оставив позади дом, семью и даже имя, он стал скитаться по Америке, выполняя цирковые трюки в разных труппах, и покидая их, как только они ему приедались. В двадцать он понял, что пришло время остепениться. Отныне побеги стали его карьерой. При помощи жены и других ассистентов Гарри освобождался от наручников, веревок и цепей. На суше, на море, в воздухе. Невредимым он проходил сквозь стены и освобождался из камер смертников. Вылетал из жерла пушки за пару секунд до выстрела, бесстрашно поднимался в воздух на хрупком биплане. Неутомимый и жизнерадостный, он отовсюду возвращался живым. «Я снова утер ей нос, родная!» — ликуя говорил он жене. «А впрочем, носа-то у нее и нет, у этой вредной старушенции с косой. Да и со вкусом не очень: ну сколько можно ходить в черном балахоне?»

 

«Вы решили показать нос смерти, друг мой?» — задумчиво спрашивал его близкий друг Артур Конан Дойл. «Не думаю, что это разумно. Ведь она — не конец, а всего лишь перевал. Не лучше ли направить ваши уникальные способности на познание того, что будет после нее? Я вижу в вас задатки прекрасного медиума». «После, — усмехался Гарри, — это совсем другой цирк. И я не уверен, что хочу в нем работать.» Развивать эту тему он не стал, щадя чувства друга. Конан Дойл, потерявший любимиго сына в Первой Мировой войне, всерьез увлекся спиритизмом, и даже использовал общение с духами ушедших для расследования преступлений.

Гарри все же решил последовать совету друга и применить свои способности в сфере спиритизма. Правда, сделал он это на свой лад. Заручившись поддержкой прессы и полиции, он стал посещать сеансы известных медиумов. В самый кульминационный момент, когда мертвые начинали общаться с застывшими в ужасе и восхищении живыми, Гарри вступал с ними в диалог и без излишнего почтения задавал каверзные вопросы. Духи заминались, кашляли или впадали в гнев. Гарри же не унимался и под хихиканье растерявших благоговение участников сеанса объяснял, откуда взялись «духи» и куда потом деваются. Следствием визитов Гарри неизменно становились аресты шарлатанов и громкие разоблачения в прессе: двое из участников сеансов были репортеры и полицейские в штатском. Гарри не работал без страховки.

«Вы все способны превратить в фарс!» — бушевал Конан Дойл. «Спиритизм — не ваши дешевые трюки, а серьезный, научно обоснованный способ познания доселе неведомого!» «Научный? — отвечал уязвленный Гарри. — что ж, пусть докажут!» Он не любил бросать слов на ветер. Научный комитет, созданный по его инициативе в Америке, предложил огромную сумму медиуму, который предоставит убедительные доказательства своего общения с духами ушедших. Претендентов нашлось немало, и весьма искусных. Да только приз так никому и не достался, так как после каждого выступления Гарри демонстрировал почтенной ученой публике, как посредством последних достижений технологии можно создать нужное впечатление. Его самолюбие было удовлетворено, дружба же с Конан Дойлом превратилась в открытую вражду.

 

Роль разоблачителя медиумов потеряла для него всякий интерес, и очертя голову он кинулся в новые авантюры: снимался в кино, падал с высот и поднимался из глубин, придумывая все более и более опасные трюки. «Не пора ли остановиться, милый? — с тревогой спрашивала жена. Ну куда ты все время несешься?» «Я никогда не убегал от тебя, родная. Ты ведь знаешь — я всегда к тебе возвращаюсь.» «Это безумие, Гарри. Я боюсь.» «Не бойся. Я вернусь к тебе отовсюду. Даже — он задорно подмигивал облакам в небе — даже оттуда». Она улыбнулась сквозь слезы. «И это после всех твоих разоблачений?» «Я должен довести научный эксперимент до конца, — рассмеялся Гарри. — Какая ж наука без подопытных кроликов?» «Ты достанешь сам себя из шляпы?» «Лучше. Я скажу тебе заветные слова. Их будем знать только мы с тобой. Так ты и поймешь, что это я. Разве я позволю моей любимой стать жертвой шарлатанов?» Он склонился и прошептал ей на ухо два слова. «Ты щекочешь мне ухо!» — рассмеялась она. Ему снова удалось ее рассмешить. Он саму смерть превращает в фарс, подумалось ей.

Ему же все чаще было не до смеха. Сидя у себя в кабинете, он трясущимися руками перебирал банковские документы и отчеты о пожертвованиях. Вот чек на астрономическую сумму, пожертвованный им дому престарелых, вот афиши его бесплатных выступлений в детском доме, в больнице, в федеральной тюрьме. «Денег, сынок, где же взять денег на все? — вспоминал он сгорбленного от забот отца. «Я буду экономить, папа, обещаю, — шептал он сам себе. Я не умру, как ты, в нищете, оставив жену без гроша.» В течение месяцев он изводил жену и прислугу жалобами на дороговизну, не позволял себе любимого вина и сыра. Потом в одночасье забывал об экономии, подавал золотые монеты нищим и тратил огромные деньги на картины и книги.

Его трюки становились все изощреннее, доходы росли как на дрожжах. Возвращаться же невредимым становилось все труднее. Не раз после выступлений он месяцами лежал в больнице. Потом возвращался, неизменно улыбающийся, и пускался в новые приключения. Его серьезно беспокоили начинающиеся процессы старения, и он дал старости решительный бой. Качал мускулы, поднимал штангу, а затем и придумал новый трюк: предлагал желающим стукнуть его в живот кулаком со всей силы, а он даже не изменится в лице. Желающих оказалась масса, и немало из них возвращались на свои места, потирая ушибленные пальцы. Гарри же только ухмылялся. Одним из желающих как-то раз оказался чемпион своего колледжа по боксу. Он тоже ушел после удара, потирая кулаки и восхищаясь мастерством великого артиста. Гарри же за кулисами корчился на полу от боли. Несмотря на невыносимые страдания, он собрал волю в кулак и продолжал гастроли. В больнице, после выступлений диагностировали разрыв аппендикса и последующее развитие перитонита. Жена, сидя у постели, с ужасом вглядывалась в посеревшее лицо любимого. Он с трудом открыл глаза и слегка сжал ее руку. «Я устал, родная, — прошептал он еле слышно, — устал бороться.» Той же ночью его не стало.

Три года спустя в дверь Бесс Гудини постучал представительный мужчина средних лет. Он представился пастором Церкви спиритуалистов и сообщил служанке, что у него есть важное послание для ее хозяйки. «Миссис нездорова, — сказала служанка недовольно, — она лежит в постели со сломанной ногой.» О том, что ее госпожа была, как обычно, пьяна, она предпочла ему не сообщать. Пастор настаивал, утверждая, что дело не терпит отлагательств. Служанка поднялась в спальню госпожи. Бесс лежала в постели, нервно теребя пальцами одеяло. Затуманенный обезболивающими взгляд блуждал по комнате. Выслушав сообщение служанки, она махнула рукой и приказала впустить гостя. «Вот сейчас и развлечемся, любимый», — прошептала она, закрывая глаза. Голос пришедшего доносился до нее как сквозь пелену: послание, ваш супруг, заветные слова. «Мой супруг?» — она внезапно выпрямилась. Глаза ее метали молнии. «Мой супруг спустил бы вас с лестницы!» «И все же, мадам, я прошу вас выслушать хотя бы те два слова, что он мне передал для вас.» «Да ладно, не все ли равно, — она устало откинулась на подушку, — говорите ваши слова и уматывайте отсюда». Он склонился над ней, его дыхание щекотало ей ухо. «Rosabelle believe”, — прошептал он. Ее глаза расширились. Это были заветные слова. Ее и Гарри. Rosabelle была их любимой песней. Она взглянула в окно на кудрявые облака. Одно из них задорно подмигнуло ей: «Я же говорил тебе, родная!» Она улыбнулась сквозь слезы.

 

Через три дня новость облетела всю страну. В прессе разразился огромный скандал. Репортеры клеймили пастора и вдову великого артиста, обвиняя их в подлоге. Пастор был с позором изгнан из Лиги Спиритуалистов. Бесс пыталась объяснить, что подлога быть не могло. Более того, ей ни к чему подобного рода реклама. Ей не верил никто, кроме Артура Конан Дойла, чей голос потонул в море обвинений. Только ей уже было все равно. Она вновь погрузилась в полупьяные грезы о любимом. Она устала бороться.

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x