Надя АйзнерWP_Post Object ( [ID] => 21558 [post_author] => 198 [post_date] => 2016-08-10 09:54:20 [post_date_gmt] => 2016-08-10 06:54:20 [post_content] =>
[caption id="attachment_21581" align="aligncenter" width="455"]Дом Харпер Ли в Алабаме и памятник Глазастику и Джиму Финчам. Фото: JR P, flickr.com Дом Харпер Ли в Алабаме и памятник Глазастику и Джиму Финчам. Фото: JR P, flickr.com[/caption] "Совесть не бывает коллективной. Совесть - это нечто индивидуальное" (Харпер Ли, "Пойди, поставь сторожа")
"Убить пересмешника" - это не только мировой бестселлер Харпер Ли, это еще и моя любимая книга в юности, и, наверное, одна из книг, которые повлияли на меня больше всего. В свое время я могла цитировать ее наизусть, да и сейчас периодически цитаты из "Пересмешника" выскакивают из закромов памяти - тем чаще, чем более актуальны они для нашей реальности. Поэтому естественно, что когда в 2015 году (менее чем за год до смерти писательницы) был опубликован роман "Пойди, поставь сторожа" - история выросшей героини "Пересмешника", я не могла пройти мимо. А прочитав его, долго пыталась сформулировать свои ощущения. Соглашусь с многими критиками - по своим литературным качествам роман недотягивает до "Убить пересмешника", а местами он откровенно слабый (не зря книга была написана хронологически раньше, чем "Пересмешник", но не была опубликована по решению редакторов Ли). Но по своей тематике "Сторож" - одно из самых созвучных мне произведений за последние несколько лет. Дело в том, что книга говорит о внутренней эмиграции - или о том, что происходит, когда ты все еще принадлежишь к какому-то обществу эмоционально, ощущаешь себя плотью от его плоти, но при этом перестаешь принадлежать к нему идеологически - или, скорее, этически. 26-летняя Джин Луиза приезжает на каникулы в родной Мейкомб из Нью-Йорка, где она живет последние несколько лет, и обнаруживает, что весь Юг, штат Алабама, городок Мейкомб и даже ее обожаемый отец, адвокат и джентельмен Аттикус Финч, оказывается, просто расисты. "Это что-то со мной не в порядке, ведь они ничуть не изменились и думают, что они правы" - этот до боли знакомый внутренний монолог девушки, обнаружившей, что расистские настроения в ее родном городе не только не пошли на убыль, но стали еще острее, именно потому, что Верховный суд США положил конец сегрегации в школах и общественном транспорте. "Как же ты живешь там, в Нью-Йорке, там же прямо возле тебя могут сидеть в кафе негры и есть...", -  спрашивают в ужасе школьные приятельницы Джин Луизы. "Это просто становится неважно", - отвечает героиня и понимает - у нее образовался дефект. Она "дальтоник", она "испортилась" и перестала отличать белых от черных в этом толерантном либеральном Нью-Йорке. И при этом она не "янки". Она южанка до мозга костей, навсегда привязанная к своей земле, к своему городу, к своим друзьям детства, к парню, который ее любит, к месту, где похоронен ее брат Джим, и особенно к отцу, которого она боготворит, и дяде, которого она обожает. Она любит свободу и ненавидит тот факт, что федеральные власти диктуют ее штату, как жить и что делать. И при этом она неспособна, до физической рвоты, терпеть даже самый легкий налет расизма. В романе Джин Луиза переживает моменты, когда ей просто хочется бежать подальше от всего того, к чему она питает теперь чуть не ненависть, разочарованная и обманутая в своем безграничном доверии и уважении к отцу, к другу детства, с которым у нее роман, к черной кухарке и няне Кэлпурнии, которая ее вырастила, а теперь отчуждена от нее расовой взаимной ненавистью. Можно, конечно, уехать из Мейкомба. Вопрос, "уедет" ли он из тебя... "Пойди, поставь сторожа" говорит еще и о том, что все мы расисты. Все, без исключения. Во внутреннюю эмиграцию попадают не те, кто моральней других и в "белом пальто", а те, кто умеет отследить свой расизм, распознать его - потому, что он ставит сопереживание иному на другую плоскость, "застилающую" для него естественную для нас всех ксенофобию. Джин Луиз видит расизм не только в своем отце, которого мы помним борцом за права черных в "Убить пересмешника", а теперь он заседает в расистской ассамблее и считает, что "негры не готовы к получению гражданских прав". Она видит расизм и в себе. И когда дядя предлагает ей вернуться домой, чтобы быть одной из тех, кто будет понемногу менять действительность на Юге США - она не отвергает его. Сегодня, 50 лет спустя, можно сказать, что старый Юг проиграл - ему пришлось измениться. "Джин Луизы" победили. Но я представила, что читаю этот роман в 1950 году, когда еще живы были леди, затянутые в корсеты и обмахивающиеся веерами, и джентельмены, курящие на верандах сигары и обсуждающие "черную эпидемию" на заседаниях местных советов. Ведь тогда именно они и были властителями дум в регионе, и чем все закончится - было совершенно неясно. "А что же Израиль, при чем тут Израиль?", спросят те, кто внимательно прочел заголовок. Безусловно, провести полную параллель между Югом США в 1950 и Израилем в 2016 будет абсурдно. Это совсем иная реальность и совсем иные проблемы. Но речь сейчас не о политических реалиях и конфликтах, а об ощущении "внутренней эмиграции", о кризисе принадлежности. Причем я не говорю о том, кто выбрал эмигрировать физически, а о том, кто живет, работает, растит детей в стране, которую он любит и к которой он привязан эмоционально, семейно и так далее - но с которой у него в последние годы образовались глубочайшие идеологические и этические разногласия, приводящие иногда к ощущению одиночества, беспомощности, гнева и отчаяния. Фраза, сказанная твоими родными или друзьями - не важно, по отношению к арабам, эфиопам, геям, нелегалам или "досам", или даже "новеньким понаехавшим" - вдруг становится тем, что отчуждает тебя от них. Невидимой стеной, за которой ты достаточно одинок. При этом, в отличие от Джин Луизы, неясно, насколько мы можем быть оптимистами по поводу грядущих изменений.
- Аттикус, ты, наверно, не прав. - Как так? - Ну, ведь почти все думают, что они правы, а ты нет... - Они имеют право так думать, и их мнение, безусловно, надо уважать,- сказал Аттикус.- Но чтобы я мог жить в мире с людьми, я прежде всего должен жить в мире с самим собой. Есть у человека нечто такое, что не подчиняется большинству,- это его совесть. (Харпер Ли, "Убить пересмешника")
  [post_title] => Израиль как Мейкомб [post_excerpt] => Что происходит, когда ты все еще принадлежишь к какому-то обществу эмоционально, ощущаешь себя плотью от его плоти, но при этом перестаешь принадлежать к нему идеологически - или, скорее, этически? О героине Харпер Ли, которая "испортилась", перестала отличать белых от черных в этом толерантном-либеральном Нью-Йорке, при этом оставшись южанкой до мозга костей, и о том, что такое - жить во "внутренней эмиграции" среди тех, кого ты любишь до боли в сердце, но чье мировоззрение ты не можешь больше терпеть. [post_status] => publish [comment_status] => open [ping_status] => open [post_password] => [post_name] => %d0%b8%d0%b7%d1%80%d0%b0%d0%b8%d0%bb%d1%8c-%d0%ba%d0%b0%d0%ba-%d0%bc%d0%b5%d0%b9%d0%ba%d0%be%d0%bc%d0%b1 [to_ping] => [pinged] => [post_modified] => 2016-08-10 09:54:20 [post_modified_gmt] => 2016-08-10 06:54:20 [post_content_filtered] => [post_parent] => 0 [guid] => http://relevantinfo.co.il/?p=21558 [menu_order] => 0 [post_type] => post [post_mime_type] => [comment_count] => 0 [filter] => raw )

Израиль как Мейкомб

Что происходит, когда ты все еще принадлежишь к какому-то обществу эмоционально, ощущаешь себя плотью от его плоти, но при этом перестаешь принадлежать к нему идеологически - или, скорее, этически? О героине Харпер Ли, которая "испортилась", перестала отличать белых от черных в этом толерантном-либеральном Нью-Йорке, при этом оставшись южанкой до мозга костей, и о том, что такое - жить во "внутренней эмиграции" среди тех, кого ты любишь до боли в сердце, но чье мировоззрение ты не можешь больше терпеть.

Надя Айзнер // 10/08 // Арт-политика, литература, Мнения, Новые публикации
Дом Харпер Ли в Алабаме и памятник Глазастику и Джиму Финчам. Фото: JR P, flickr.com

Дом Харпер Ли в Алабаме и памятник Глазастику и Джиму Финчам. Фото: JR P, flickr.com

«Совесть не бывает коллективной. Совесть — это нечто индивидуальное» (Харпер Ли, «Пойди, поставь сторожа»)

«Убить пересмешника» — это не только мировой бестселлер Харпер Ли, это еще и моя любимая книга в юности, и, наверное, одна из книг, которые повлияли на меня больше всего. В свое время я могла цитировать ее наизусть, да и сейчас периодически цитаты из «Пересмешника» выскакивают из закромов памяти — тем чаще, чем более актуальны они для нашей реальности.

Поэтому естественно, что когда в 2015 году (менее чем за год до смерти писательницы) был опубликован роман «Пойди, поставь сторожа» — история выросшей героини «Пересмешника», я не могла пройти мимо. А прочитав его, долго пыталась сформулировать свои ощущения. Соглашусь с многими критиками — по своим литературным качествам роман недотягивает до «Убить пересмешника», а местами он откровенно слабый (не зря книга была написана хронологически раньше, чем «Пересмешник», но не была опубликована по решению редакторов Ли). Но по своей тематике «Сторож» — одно из самых созвучных мне произведений за последние несколько лет. Дело в том, что книга говорит о внутренней эмиграции — или о том, что происходит, когда ты все еще принадлежишь к какому-то обществу эмоционально, ощущаешь себя плотью от его плоти, но при этом перестаешь принадлежать к нему идеологически — или, скорее, этически.

26-летняя Джин Луиза приезжает на каникулы в родной Мейкомб из Нью-Йорка, где она живет последние несколько лет, и обнаруживает, что весь Юг, штат Алабама, городок Мейкомб и даже ее обожаемый отец, адвокат и джентельмен Аттикус Финч, оказывается, просто расисты.

«Это что-то со мной не в порядке, ведь они ничуть не изменились и думают, что они правы» — этот до боли знакомый внутренний монолог девушки, обнаружившей, что расистские настроения в ее родном городе не только не пошли на убыль, но стали еще острее, именно потому, что Верховный суд США положил конец сегрегации в школах и общественном транспорте.

«Как же ты живешь там, в Нью-Йорке, там же прямо возле тебя могут сидеть в кафе негры и есть…», —  спрашивают в ужасе школьные приятельницы Джин Луизы. «Это просто становится неважно», — отвечает героиня и понимает — у нее образовался дефект. Она «дальтоник», она «испортилась» и перестала отличать белых от черных в этом толерантном либеральном Нью-Йорке. И при этом она не «янки». Она южанка до мозга костей, навсегда привязанная к своей земле, к своему городу, к своим друзьям детства, к парню, который ее любит, к месту, где похоронен ее брат Джим, и особенно к отцу, которого она боготворит, и дяде, которого она обожает. Она любит свободу и ненавидит тот факт, что федеральные власти диктуют ее штату, как жить и что делать. И при этом она неспособна, до физической рвоты, терпеть даже самый легкий налет расизма.

В романе Джин Луиза переживает моменты, когда ей просто хочется бежать подальше от всего того, к чему она питает теперь чуть не ненависть, разочарованная и обманутая в своем безграничном доверии и уважении к отцу, к другу детства, с которым у нее роман, к черной кухарке и няне Кэлпурнии, которая ее вырастила, а теперь отчуждена от нее расовой взаимной ненавистью.

Можно, конечно, уехать из Мейкомба. Вопрос, «уедет» ли он из тебя…

«Пойди, поставь сторожа» говорит еще и о том, что все мы расисты. Все, без исключения. Во внутреннюю эмиграцию попадают не те, кто моральней других и в «белом пальто», а те, кто умеет отследить свой расизм, распознать его — потому, что он ставит сопереживание иному на другую плоскость, «застилающую» для него естественную для нас всех ксенофобию. Джин Луиз видит расизм не только в своем отце, которого мы помним борцом за права черных в «Убить пересмешника», а теперь он заседает в расистской ассамблее и считает, что «негры не готовы к получению гражданских прав». Она видит расизм и в себе. И когда дядя предлагает ей вернуться домой, чтобы быть одной из тех, кто будет понемногу менять действительность на Юге США — она не отвергает его.

Сегодня, 50 лет спустя, можно сказать, что старый Юг проиграл — ему пришлось измениться. «Джин Луизы» победили. Но я представила, что читаю этот роман в 1950 году, когда еще живы были леди, затянутые в корсеты и обмахивающиеся веерами, и джентельмены, курящие на верандах сигары и обсуждающие «черную эпидемию» на заседаниях местных советов. Ведь тогда именно они и были властителями дум в регионе, и чем все закончится — было совершенно неясно.

«А что же Израиль, при чем тут Израиль?», спросят те, кто внимательно прочел заголовок.

Безусловно, провести полную параллель между Югом США в 1950 и Израилем в 2016 будет абсурдно. Это совсем иная реальность и совсем иные проблемы. Но речь сейчас не о политических реалиях и конфликтах, а об ощущении «внутренней эмиграции», о кризисе принадлежности. Причем я не говорю о том, кто выбрал эмигрировать физически, а о том, кто живет, работает, растит детей в стране, которую он любит и к которой он привязан эмоционально, семейно и так далее — но с которой у него в последние годы образовались глубочайшие идеологические и этические разногласия, приводящие иногда к ощущению одиночества, беспомощности, гнева и отчаяния. Фраза, сказанная твоими родными или друзьями — не важно, по отношению к арабам, эфиопам, геям, нелегалам или «досам», или даже «новеньким понаехавшим» — вдруг становится тем, что отчуждает тебя от них. Невидимой стеной, за которой ты достаточно одинок. При этом, в отличие от Джин Луизы, неясно, насколько мы можем быть оптимистами по поводу грядущих изменений.

— Аттикус, ты, наверно, не прав.
— Как так?
— Ну, ведь почти все думают, что они правы, а ты нет…
— Они имеют право так думать, и их мнение, безусловно,
надо уважать,- сказал Аттикус.- Но чтобы я мог жить в мире с людьми, я прежде всего должен жить в мире с самим собой. Есть у человека нечто такое, что не подчиняется
большинству,- это его совесть. (Харпер Ли, «Убить пересмешника»)

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Теги: , ,

МЕСТО ДЛЯ ВАШЕЙ РЕКЛАМЫ
  • Свежие записи

  • Архивы